ГАУ «Издательский дом»

Надирсолта ЭЛЬСУНКАЕВ. Не начинай войну, которую не выиграешь

(Из цикла «Сказки старого Абати»)

Прошло две недели, но моя рана на голове не заживала. Мать, наконец, не выдержала и намекнула отцу, чтобы отвез меня в город.
– Расползается. Как бы заражения крови не было.
Отец, как обычно, отмахнулся:
– Пусть едет сам. Не маленький.
Не знаю, чем бы все закончилось, если бы не Абати. Обеспокоенный моим долгим отсутствием, он однажды ранним утром заявился к нам.
– Вы дома? – крикнул старик в окно, прежде чем войти.


– Дома-дома, заходи, Абати, – откликнулась моя мать, выходя ему навстречу.
Я притворился спящим.
– Как наш парень себя чувствует? – спросил старик, присаживаясь у моих ног.
– Не знаю даже, Абати, – ответила ему мать с еле скрываемой тревогой. – Вроде бы заживало хорошо, но в последние дни рана распухла. Я прошу его отца, чтобы отвез сына в город, но он и думать об этом не хочет.
В разговор вмешался отец.
– Ни одного шага не сделаю, – отрезал он. – Не надо было играть в футбол. Мало того, что он бегал, так еще и головой бил по мячу!
– Откуда ты знаешь? – спросила мама, защищая меня.


– Сам видел.
– Перестаньте оба! Случилось то, что случилось, – сказал Абати и легонько пощекотал мою пятку. – Не притворяйся. Спящий человек дышит ровно.
Я открыл глаза.
– Правду говорит твой отец? – спросил Абати с необычной для себя нежностью.
Отпираться после этого было невозможно.
– Да, Абати. Я не удержался. Приезжали мескетинцы. Первый матч в этом году.
Абати внимательно осмотрел мою рану.
– Элиса, – обратился он к моей матери. – Не надо в Грозный. Там выпишут такую же мазь, что и наш сельский врач. Надо лечить в реке. Ни одна мазь из аптеки не поможет так, как воды Ясси.


– Можно заразиться от разных бактерий и еще больше запустить рану, – попробовал я возразить старику.
– Все бактерии этого большого мира ты уже собрал на своей голове.
– Вода Ясси мутная, Абати.
– А то, чем ты мажешь эту царапину, оно что, прозрачное и не воняет?
Абати продолжал оставаться спокойным.
– Вода Ясси, Абати, глинистая. А мазь Вишневского сделана из чистого вещества. Да, плохо пахнет, но заразы не занесет.
– Как человек может заразиться от глины, если сам создан из глины?
– А наука говорит, что на 70 процентов из воды.
– Сколько это будет на человеческом языке?
– Что – на человеческом языке?


– То, что из воды.
– Если пирог порезать на десять кусков, то семьдесят процентов будет как раз семь кусков из десяти.
Абати повернулся к матери:
– Элиса, между небом и землей не найти такого умного мальчика, как твой сын, – потом вернулся к нашему разговору: – Я тебя понял. Человек состоит из семи частей воды.
– Да, Абати. Ровно из семи.
– Верю, хотя это и трудно представить, но семь – убедительное число.
Я согласился.
– Абати, Бог создавал Вселенную семь дней. Не восемь, не шесть, а именно семь. А мог и за секунду. Мог же?
– Мог.
– Но он сотворил все за семь дней.


– Ну, а тогда из чего состоят оставшиеся три части от нашего пирога? – с усмешкой спросил старик.
Я полез за журналом «Наука и жизнь». Как раз недавно я наткнулся на одну статью, где говорилось о человеке.
– Вот послушай, что говорит наука, – произнес я и стал зачитывать фрагмент статьи из журнала. – Тело человека на семьдесят процентов состоит из воды. Двадцать четыре процента составляют органические вещества, шесть – неорганические. Основными химическими элементами, формирующими органические вещества, являются углерод, кислород, водород и азот. Помимо этого в состав органических веществ входят также фосфор и сера. А в состав неорганических веществ тела человека входят двадцать два обязательных химических элемента: кальций, фосфор, натрий, магний, кислород, сера, бор, хлор, калий, ванадий, марганец, железо, кобальт, никель, медь, цинк, молибден, хром, кремний, йод, фтор, селен.


Абати терпеливо выслушал меня:
– И ни слова о глине?
– Даже одной буквы нет.
Я протянул Абати толстый журнал в жирных пятнах.
Абати читал плохо, поэтому не спеша прошелся по строчкам.
– В нормальных книгах бывают картинки, чтобы было понятно читающему. А тут ничего, кроме письма и жирных пятен, – сказал он, возвращая журнал. – Даже в древних каменных могилах я не замечал, чтобы от человека оставалось что-нибудь, кроме костей и земли, – Абати не собирался отступать. – Хорошо. А из чего состоит глина?
Я полез за учебным справочником по географии. В разделе «Полезные ископаемые» нашел нужную статью.


– «Глина – мелкозернистая осадочная горная порода, пылевидная в сухом состоянии, пластичная при увлажнении. Глина состоит из одного или нескольких минералов группы каолинита…»
– Погоди. Не морочь мне голову. Скажи, из чего состоит глина, скажи нашим языком.
Пробежав страницу, я перечислил ряд элементов, в числе которых назвал алюминий, железо, серу.
В глазах Абати забегали огоньки:
– Разве все эти вещества не извлекают из земли?
– Да. Их добывают из земли.
– Так о чем я тебе и говорю.
– Но причем тут мутная вода Ясси?
– А притом, юноша, что река мутная из-за глины, которая состоит из железа, серы и всех этих веществ, что пишут в твоей книге. Поэтому ничего опасного в глине для человека нет. И не может быть, раз сам состоит из глины.


Меня всегда поражало умение моего старого друга объяснять сложные вещи простым изложением фактов, но в этот раз к моему удивлению добавилось новое: никогда еще Абати не называл меня «юношей».
– Что же с тобой случилось, Абати? Ты же всегда обзывал меня последними словами.
– Больного лечат еще и добрым словом.
– Тогда понятно, Абати. Если бы не твоя вина в моей ране, ты бы обозвал меня негодником.
– И не только. Но сейчас нужно думать, как быстрее тебя вылечить. Оставим споры. Сегодня же спускаешься к реке. Держи голову под водой против течения. И не думай о своих книгах. В них нет главного: участия Бога во всем.
– Абати, Бог создал человека из красной глины, а вода в Ясси желтая.
– Кто тебе сказал?


– Иосиф Флавий. И в Библии так сказано.
– А в Коране?
– Не знаю.
Наш разговор грозился, наконец, перейти в обычную перепалку, но вмешалась мать.
– Абати говорит правду. Вода Ясси действительно лечит рваные раны лучше всяких мазей…
Я последовал совету старика и каждое утро начал спускаться к Ясси, подставляя голову под ее быстрые волны. Не прошло и двух дней, как опухоль рассосалась, а еще через три дня слезла корка запекшейся крови, оставив на лбу едва заметный шрам.
– Всегда слушайся настоящего ученого, – сказал Абати, внимательно рассматривая мой лоб. – Теперь осталось проверить твои мозги. А вдруг ты свихнулся?
– С чего ты взял?


– Только умалишенные гонятся толпой за одним мячом, тем более с такой раной. Разве я не прав, Элиса? Смотри, он, по-моему, косить стал на левый глаз.
Абати был настолько серьезен, что я подскочил к трельяжу.
– Неправда! Мои глаза на месте. Оба.
– Зайдешь завтра ко мне. Проверим…
Я поднялся на гору, где жил Абати, в полдень. Он поручил мне разобрать старый забор, разложить отдельно доски, рейки и собрать в старое жестяное ведро все гвозди. Я выполнил задание, а чтобы обрадовать старика, еще и выпрямил все гвозди, не поранив при этом ни одного пальца.
Осмотрев работу, Абати одобрительно кивнул головой:
– Обнадеживает!
Второе поручение обязывало меня поехать в Хасавюрт. Я должен был купить Абати отрез белой материи для савана у даргинца, державшего лавку похоронных услуг у моста через Яман-Су.


– Будь внимателен, – наставил меня старик. – Ткань должна быть без пятен, свежей и чистой. Попробуй на ощупь. Смотри, чтобы была еще и мягкой.
После этого я должен был заглянуть в лавку кумыка Максуда, передать ему салам от Абати, купить два стакана арбузных семян и одну литровую банку мелкого лука.
Отправляя меня в дорогу, старик предупредил, чтобы покупки были совершены именно в этих лавках.
– Все остальные – мошенники! – заявил он, оправдывая свою дотошность.
Я клятвенно заверил старика, что поручение будет выполнено именно так, как он велит, и протянул открытую ладонь.
– Чего тебе? – настороженно спросил меня старик.
– Деньги. Там же не раздают бесплатно?
– Арбузы мы сажаем для тебя, – сказал Абати. – А лук ты ешь без хлеба целыми снопами!
Я молча сунул руки в карманы штанов и потянулся к калитке, насвистывая мелодию старой французской песенки про Лизу.
– Ты их для себя покупаешь.


– Но они будут расти в твоем огороде. Да и в любой момент ты можешь мне запретить вход на свой огород.
– Да, могу, – согласился старик, хотя за все годы нашей дружбы ни разу этого не сделал.
Абати зашел в дом и вернулся с одним бумажным рублем и монетой в двадцать копеек.
– Арбузные семена обойдутся в пятьдесят копеек. Банка лука – пятьдесят. На двадцать копеек купишь себе целых два мороженого.
– На двадцать копеек я куплю только одно мороженое.
– Мороженое стоит десять копеек.
– За десять копеек можно купить фруктовое. А его я не ем. Я люблю пломбир в брикете, Абати, и оно стоит ровно двадцать копеек.
– «Палбир» купишь на свои деньги. А на мои купишь те, что по десять.
Спор из-за мороженого продолжался долго. Наконец, Абати согласился с тем, что я заслужил все-таки пломбир и вытащил из кармана еще один «эппаз» – двадцать копеек.
– На, возьми, попрошайка.


– С семенами мы разобрались, Абати. А как быть с саваном?
– Купи мне с запасом. Вдруг пригодится и для тебя. Слишком болтливым ты у меня стал в последнее время.
– Деньги.
– Какие деньги?
– Твой даргинец разве раздает материю бесплатно?
– Э-э-э, – протянул Абати. – Я израсходовал свой саван на тебя. Иначе истек бы кровью.
– Но все это произошло по твоей вине. Ты разбил мне голову. Между прочим, умышленно.
– Я не умышленно.
– Как не умышленно, когда даже Бога призывал на помощь?!
– Это я просто шутил. Ты же прекрасно знаешь, что я готов умереть, чтобы даже одна волосинка не упала с твоей головы.
– Знаю, Абати! Сколько стоит саван?


– Не много. Думаю, пять рублей хватит, но на всякий случай возьми десять рублей. Кто его знает, может, цены поднялись.
– Зачем тебе такая роскошь, Абати? Может, обойдешься мешковиной?
– Мне хватало того, что было. Но из-за твоего сорочьего языка и трусливой душонки я его лишился. Значит, на тебе мой долг. Что будет, если я завтра утром умру? Так и будешь ходить с грехом до встречи со мной в «эхарте»?
Подумав немного, он спросил:
– Значит, десять рублей для своего старого друга жалко?
– Не вижу смысла. Лучше я потрачу их для себя. В город поеду, кино посмотрю, в ресторане посижу.
Наш спор закончился тем, что саван покупаем поровну. Потом перешли на дорожные расходы. Я насчитал четыре рубля.
Абати взревел:
– Ты что, в Баку едешь, что ли?


– Абати, мне не нужно ни одной твоей копейки. Таксист Каса берет с человека два рубля в один конец. Туда и обратно получается ровно четыре рубля.
– Поедешь на автобусе Хамида!
На дорогу тоже скинулись сообща. Я дал уговорить себя, что в Хасавюрт поеду на автобусе, а вернусь на такси за свой счет.
К вечеру мы договорились обо всем. Абати протянул мне еще десять рублей:
– Оставшиеся деньги вернешь.
– До копейки!
Абати, несмотря на огромные денежные потери, был доволен итогом наших переговоров.
– Я теперь убедился, что с мозгами у тебя в порядке. Что себе нужно, знаешь хорошо. В Брагуны везти тебя нет особой необходимости.


Поездка в Хасавюрт заняла весь день. Я зашел сразу к даргинцу, торговавшему всем, что необходимо для покойника.
– Мне, пожалуйста, материал для савана.
– Сколько?
– Не знаю.
– Какого роста?
– Кто?
– Покойник.
– Он нас еще переживет.
– Тогда зачем ему саван?
– Запасливый.
– Добрый мусульманин. Знает, что смерть всегда под нашими ногами. Так какого он роста?
– С меня. Может быть, чуть выше.
Даргинец измерил мой рост. Ровно сто восемьдесят шесть сантиметров.
– Толстый, худой?


– Кто?
– Наш будущий покойник.
– Не жирный, но плечи в сажень.
– Как у тебя?
Даргинец измерил мои плечи.
– Ему нужно четыре метра сорок пять сантиметров. Могу предложить материю из Баку. Есть еще ивановская.
Даргинец, судя по его разговору, был умным и опытным торговцем. четыре метра и сорок пять сантиметров свидетельствовали о том, что я торгуюсь с очень честным человеком.
– Какая разница покойнику, во что его завернут? – заметил я продавцу. – Лишь бы материя была чистой и мягкой.
– Не-е-е, сынок. У людей разные вкусы. Сколько лет было нашему покойнику?
– Так сказал же, что он еще не покойник.
– Тогда еще лучше. Спроси у него и вернись.


– Зачем? Дай, что обычно покупают.
– Сколько лет старику?
– Не знаю, но помнит Петра Первый.
Даргинец оказался слаб в истории. Конечно, он слышал, что был такой царь у русских, но понятия не имел, кем он доводился Микалай-падишаху, поэтому попросил меня уточнить другим примером. Я тогда спросил даргинца:
– Ты про хромого Тимура слышал?
– Был такой царь.
– Так вот, наш будущий покойник пил с ним чай.
– Так, – заключил после моей исторической справки даргинец, – ему, значит, не меньше восемьдесят лет.
– Восемьдесят лет ему было, когда свергли Микалая.
– Если он подождет немного с похоронами, то скоро я поеду в Баку и привезу турецкую материю.


– Зачем?
– Она мягкая. Нежная.
– Нельзя ждать.
– Если твой старик пережил самого Микалай-падишаха, почему он не может подождать каких-то три дня?
– Не может. А вдруг завтра утром он умрет и люди не найдут, во что его завернуть?
Даргинец охотно со мной согласился:
– Ты прав, молодой человек. Каждый правоверный мусульманин должен быть готов предстать перед Аллахом в любую секунду.
Он выложил на стол три тюка материи.
– Выбирай. Для такого хорошего молодого парня я сделаю скидку.
Я выбрал самую белую. На ощупь она была и самой нежной. Попросил отрезать все пять метров.


– Хватит и четыре метров, – сказал даргинец.
– Мне нужно пять. У меня язык болтливый и плохой характер.
Даргинец протянул мне аккуратно свернутый в квадратик материю. Не знаю, почему, но я поднес его к лицу. Почувствовал запах. Потом представил, как заворачивают в этот саван моего Абати. Тяжесть предстоящей неизбежной утраты омрачила на секунду мое душевное состояние, но тут же исчезла, не оставив после себя следа.
Семена арбуза и лука я купил, не торгуясь. Узнав, что я от Абати, хозяин лавки сразу свернул два бумажных кулька, ловко содрав для этого два листа из книги Энгельса «О происхождении человека», и насыпал туда семена арбуза. Для банки лука Максуд свернул кулек из газеты «Сельская жизнь».
– Абати, конечно, будет возмущаться, что я не взял его деньги. Ты скажи ему, чтобы прислал мне потом пару арбузов. Они у него вкуснее астраханских…
Старый Каса был одним из трех жителей моего села, у кого был личный автомобиль, но единственным, кто зарабатывал себе на жизнь извозом.


Его тарифы были в два раза выше, чем у «государственных» таксистов, но Каса объяснял это очень просто.
– Не нравится, есть труповоз Хамида.
Понять Касу было нетрудно. «Государственные» такси в наши края не ездили.
– Возьмешь меня? – спросил я Касу.
– Садись сзади. Должна подойти Дали.
Ее пришлось ждать долго.
– Что ты держись под мышкой? – спросила она.
Я промолчал в ответ. Толстый слой жирного крема на лице, на которое легла не меньшим слоем хасавюртовская пыль, и яркая алая помада на ее губах говорили об упрямой борьбе Дали со старостью. Я не любил ее, хотя никогда не замечал за ней ничего плохого.
Каса усадил ее рядом с собой. Я сел на заднее сиденье.
– Будем ждать еще двоих пассажиров? – спросил Каса.


Дали отказалась.
– Не нужно никого ждать. Я тороплюсь и сама заплачу эти восемь рублей.
– Я заплачу за себя, – ответил я.
Дали обернулась ко мне и потянулась к пакету, лежащему на моих коленях.
– Так что же ты купил сегодня?
– Саван, – ответил я ей равнодушно.
– Ты что мне грубишь?
– Я ответил на твой вопрос. Это и есть саван.
– Для кого? Твои родители молодые еще.
– Для Абати.
Дали рассмеялась, сверкая золотыми зубами:
– Неужели помирать собрался старый дурак?
Наблюдавший молча за нашим разговором Каса расхохотался.
– Почему он дурак? – спросил я Дали ровным голосом.
– Как почему?! – рассмеялась снова Дали. – Прожил всю жизнь в одиночестве, так и не женился.
– У него была жена, – заметил я все с тем же спокойствием.
– Хм. Была жена, – усмехнулась Дали. – Пережила голодные времена под его крышей, а потом сбежала от него к своим родным в Армению. А что он хотел? Он же на сто лет старше ее был, если не больше.


– Еврейка она была, – заметил Каса.
– Какая разница?
– Дали.
– Что?
– Абати сделал тебе в жизни плохого?
– Мне? Нет.
– Ты когда-нибудь слышала, что он кому-нибудь сделал плохое?
– Честно говоря, нет.
– Тогда почему ты так о нем говоришь? Человек живет своей жизнью, никому не мешает. А кто была его жена, тебе какое дело? Наш Абати и сейчас такой красавец, что любая за него вышла бы.
Мы уже подъезжали к Бильтой-Аулу, когда я попросил остановить машину. Протянув Касе четыре рубля, я вышел из машины.
– Ты что? – спросил меня Каса.
– Я пойду дальше пешком. Мне надо к Абати. Пойду лучше через хребет, напрямик. Это гораздо легче, чем потом из села подниматься в гору.


– Вечереет же, – заметил Каса, но в его голосе не было и тени сочувствия ко мне.
– Зато подышу свежим воздухом, – ответил я и побрел через поле к дороге, которая шла в наши горы мимо дома Абати.
Семена Абати отложил, даже не разглядывая, но к белой материи отнесся серьезно.
– Что ты мне купил? Мешковину, а не саван. Будет натирать кожу.
– О Аллах! Ну что вы все заладили одно и то же?! Абати, ну ты же сам учишь меня быть бережливым. Ну, какая тебе разница, во что тебя завернут?
– Мне – никакой, а вот тебя потом начнут упрекать мной, говоря, что твой друг Абати пожалел денег даже на саван.
– Люди и так скажут, что ты был очень жадный человек. А если тебя и вправду беспокоят разговоры, давай купим для савана кримплен. Сейчас это модно. Все ходят в кримпленовых костюмах.
– Нельзя.
– Слишком дорого?
– Дело не в деньгах. Ты же знаешь наших людей. Начнут соревноваться, кто круче. Дойдут до того, что в парчу начнут заворачивать покойников. А бедных это ударит по карману. И так мы на похороны тратим столько, сколько человек не тратит на себя всю жизнь. Лучше то, что дешевле, но не хуже, чем у других.


Последняя фраза старика сразила меня глубиной мысли.
– Да-а, Абати. В Китае тебя почитали бы не меньше Конфуция. Угораздило же тебя родиться чеченцем.
– Кто такой Конфуций?
– Старик такой был в Древнем Китае. Всякие глупые вещи говорил, как ты.
– Как давно он жил?
– Очень давно, Абати. Три тысячи лет назад. Может быть, больше.
– Не такие уж и глупые вещи он говорил, раз о нем говорят три тысячи лет спустя два чеченца на этой горе.
– Абати. Хоть после смерти своей ты станешь таким, как все.
– Да, кладбище делает равными всех, – сказал Абати равнодушно и позвал меня в дом. – Я сварил нам твой любимый суп с душицей.
Только сейчас вспомнил, что с утра ничего не ел. Запах супа в доме разбудил мой юношеский аппетит. Абати не стал жадничать. Налил мне суп в большую миску и положил отдельно в тарелку здоровенный кусок вяленого мяса. Сам Абати кушать не стал. Сел на паднар.
– Приходил участковый. Вызывают к прокурору.


– Зачем ты ему понадобился?
– Ты меня не понял? Это нас с тобой вызывают. Оказывается, мы с тобой хотели утопить Холу в реке.
– Почему же она не утопилась? – попробовал я отшутиться, но Абати совершенно не разделял моего оптимизма.
– Она подала на нас заявление в прокуратуру. В понедельник мы должны быть там в два часа дня.
– Надо было тогда набить морду ее мужу. Зря ты меня тогда остановил.
– Не зря. Сказал же тебе, не надо воевать там, где проиграешь.
– Ты думаешь, что я не справился бы?
– Нет, не справился бы. Где ты видел, чтобы благородный мужчина побеждал в споре с безродным ничтожеством, которым командует сварливая женщина? Тронешь ее мужа – прямая дорога в тюрьму. Так что, даже и не думай об этом. Ешь свой суп. В понедельник едем к прокурору.


– Если есть к нам дело, пусть прокурор идет сюда. У меня нет особой охоты ехать в райцентр.
– Не надо начинать войну, которую ты не выиграешь. Слышал такую пословицу?
– Ты уже в который раз повторяешь это. О какой войне ты говоришь? Мы же не собираемся с тобой объявлять войну Англии, как барон Мюнхгаузен. Объясни, что это значит?
– Я не знаю и знать не хочу твоего Мюнховзана, но в нашем случае нам не надо ввязываться в ссору с этими людьми. Къонах никогда не победит в словесном споре с человеком без стыда и совести. Знаешь, я вспомнил одну историю. Было это на свадьбе в Ишхой-Юрте. Известный в наших краях Солса женил своего единственного сына. Он не был богачом. Обычный сельский трудяга, в поте лица зарабатывающий свой хлеб. Был кроткого нрава и жил очень скромно. Когда случались ссоры между людьми, виновные, прежде всего, шли к нему с просьбой выступить посредником. И не было случая, чтобы ему не удалось примирить их. Все потому, что он никогда не просил у людей то, в чем отказал бы сам другим. Бывает же так в жизни. Вроде бы живет человек тихо и скромно, со всеми в ладу, и со временем, сам того не замечая, становится уважаем всеми. Человек, стремящийся к добру, не нуждается в деньгах и подвигах, чтобы его уважали. Вот таким человеком был Солса.


Жил среди нас один вояка. Звали его Бута. Всем его обделил Всевышний – и умом, и ростом. Вечно искал ссоры, но люди молча сносили его выходки. Даже когда обзывал их трусливыми зайцами. Была у него одна привычка на свадьбах: выберет себе глазами красавицу, а потом подошлет к ней човса – посредника между молодыми людьми на вечеринке – с предложением веселить друг друга на этой свадьбе. Если случалось, что девушка отказывала, он выходил в центр круга и втыкал кинжал в землю. Мол, если кто захочет с ней танцевать, пусть сначала вытащит его кинжал. Обычно девушка, посмевшая ему отказать, незаметно для всех уходила со свадьбы, а кинжал нашего вояки так и оставался на месте до самого конца свадьбы. И когда човс объявлял, что свадьба завершена, он не спеша подходил к своему кинжалу и, горделиво подняв его над головой, чтобы видели все, аккуратно клал обратно в ножны.
Конечно, были парни, которые, не моргнув глазом, отправили бы его к своим праотцам, но кому охота идти в Сибирь из-за какого-то придурка? Вот и терпели в надежде, что Бута одумается сам или, в конце концов, нарвется со своей дурью на того, кто не привык думать о последствиях.
Случилось так, что на этой свадьбе оказался Закри. Он был молод и безвестен. Можно сказать, впервые вышел в люди.


Свадьба была в самом разгаре, когда в круг танца вышел Бута. Обводя взглядом ряды девушек, он указал на девушку, с которой хочет станцевать.
Буту можно было понять. Это была красавица Азни, дочь Гани, которого жандармы сослали в Сибирь вместе с единственным сыном. Азни осталась с матерью одна. После ареста отца и брата она совсем не выходила из дому, но в этот вечер женился ее родственник. Поэтому никто не мог ее упрекнуть в том, что она на время забыла трагедию своей семьи.
Човс был парнем не робкого десятка.
– Наша свадьба – праздник для всех. Ни одна девушка не уйдет отсюда, не выйдя в круг для танца. Так что ты сначала станцуешь с той, у которой подошла очередь, а потом я дам тебе право пригласить в круг ту, на которую ты укажешь. Таковы мои правила, – сказал он твердо и пригласил в круг девушку, у которой подошла очередь. Та скромно вышла из ряда и застыла в ожидании.
Бута даже не посмотрел в ее сторону и продолжал настаивать на своем. Дело шло к настоящей потасовке. Пытаясь избежать ссоры, в круг вышла пожилая женщина. Она усадила на место девушку и позвала в круг Азни.


Но она оказалась с характером и твердо ответила:
– Если мужчины не соблюдают правила, то это совершенно не освобождает девушек от их соблюдения. Я выйду в круг, когда подойдет моя очередь. Пусть сначала станцует та, которой подошла очередь.
Бута вскипел:
– Кем же ты себя возомнила?
– Я всего лишь сестра своего брата, – ответила скромно девушка, давая понять Буте, что разговор с ней окончен.
– Посмотрим, – высокомерно крикнул Бута и, отойдя в середину круга, чтобы было видно всем, воткнул кинжал в землю по самую рукоять. Это значило, что Бута вызывает на бой того, кто осмелится станцевать с Азни. Но перед этим он должен вытащить кинжал и ударить им Буту.
– Зря ты так поступаешь, – промолвил човс. – Не начинай войну, которую проиграешь.
– Закрой свой рот, пока я не закрыл его вот этими двумя пальцами, – ответил он и медленно зашагал к своему месту.


– Не нарушай правила. Не порть праздник людям, – крикнул кто-то из толпы, но Бута не собирался никого слушать. Он молча сел на свое место. Его лицо было красным, а глаза пылали яростью.
Човс обратился к людям:
– Я хочу завершить наш той. Что скажете, парни? – обратился он к молодежи. Молодежь в ответ промолчала.
– Тогда я объявляю, что той завершен. Благодарю наших гостей, что разделили с нами наш праздник.
Но не успел човс сделать обязательный для этого жест, как раздался юношеский голос:
– Можно, я скажу несколько слов?
Човс призвал всех к тишине:
– Наш гость хочет что-то сказать.


– Прошу старших по возрасту простить меня, что переступаю нормы приличия. Но у меня есть оправдание. Я впервые в вашем селе на свадьбе. Проехал для этого на своей худой кляче семь сел. Этот длинный путь я проделал потому, что был наслышан о благородстве ваших парней и красоте девушек. Увиденное сегодня подтвердило услышанное о вас. Неужели вы отправите меня обратно, не дав возможности станцевать с девушкой, которая не только ослепила мне глаза, но и обожгла сердце?
Човс внимательно выслушал юношу.
– Мы умеем чтить законы гостеприимства. Желание гостя для нас закон. Выходи в круг.
– Не торопись, уважаемый човс, – ответил юноша. – Если мое желание для вас закон, то я не хочу быть неблагодарным к вам. Я не нарушу твои правила, човс, и выйду в круг, когда подойдет моя очередь. Пусть так закончится ваш той.
– Это речь настоящего къонаха, – сказал човс. – Сядь на свое место и жди очереди.
Через пару выходов подошла очередь юноши. Човс спросил его, с кем он хочет станцевать.
– Я не из тех, кто в чужом селе устраивает свои порядки. Пусть сначала выйдет та, кто должна. Потом, если позволишь, я приглашу ту, которая мне приглянулась.


Юноша, надо отдать ему должное, умел танцевать. Ни одного лишнего движения. Гордо вскинутая голова, ровный шаг. Рядом с ним девушка смотрелась дочерью падишаха. Завершив танец, юноша встал в середине круга. Човс подошел к нему:
– Теперь мы узнаем, кто же обожгла твое сердце.
Закри бросил взгляд на Азни.
– Укажи мне ее, – продолжал човс.
– Та, которая в черной шали.
– Может не надо? – неуверенно спросил човс.
Юноша улыбнулся в ответ:
– Когда мне еще представится случай заступиться за честь полюбившейся девушки?
Човс понимающе кивнул головой.


Азни оказалось умной. Она никак не хотела стать причиной несчастья юноши, который умышленно шел на конфликт с Бутой.
– Пусть он станцует с другой, – сказала она тихо, но юноша все равно услышал ее.
– Я так сильно непригож, – спросил он, – что ты брезгуешь выйти в круг? Если это так, то я приму твой отказ с пониманием.
Девушка покачала головой:
– Какая красавица не сочла бы за честь станцевать с тобой, но я натерла ногу. Со стороны мы будем выглядеть смешными.
– Твои сельчане знают, какая ты. Я же всего лишь гость, о котором вы все завтра забудете. Так что я переживу смех твоих сельчан.
Азни вышла в круг.
О Аллах, какой же красивый это был танец! Завороженные им, люди забыли про Буту, пылавшего от ярости. Поблагодарив девушку кивком головы, юноша подошел к торчащему из земли кинжалу.


– Послушай меня, безрогий козел. С чего ты решил, что, напялив на себя этот петушиный мундир, ты можешь покушаться на адат наших предков? Неужели ты не понял, что люди выносят твою дурь не из-за страха перед тобой? Любой из этих парней смог бы легко тебя призвать к ответу, но, клянусь Аллахом, ты не достоин их кинжала, потому что они не хотят пачкать свое имя. Пока ты живой, ты всего лишь безродное существо. Убьешь тебя – скажут, что убили человека. Ты ждешь сейчас, что я, Закри, сын Бахо, нагнусь при этих людях за твоей железякой? Ты и есть безрогая коза.
Закри ногой брезгливо пнул кинжал.
Народ замер.


Бута окинул озверевшим взглядом людей и бросился на юношу, но тот, откинув полу черкески, молниеносно достал пистолет и выстрелил под ноги Буты. Бута замер на месте.
– Следующую пулю получишь в ногу.
– Да будь ты проклят! – крикнул Бута и опять бросился к юноше.
Раздался второй выстрел. Бута упал, схватившись за бедро.
– Я вытрясу твою душу, – крикнул Бута, корчась на земле от боли.
– Еще одно слово и получишь следующую пулю между глаз, – спокойно сказал юноша.
Бута замолк. Его глаза, минуту назад пылавшие яростью, заплыли животным страхом.
Юноша не спеша стал целиться в голову Буты, давая страху пробиться в его мозг. Бута понял, что юноша выстрелит.
– Дай мне встать, – взмолился он юноше.
Тот покачал головой. Бута покорно подполз к кинжалу.


– Подними его, – сказал Закри. – И вложи его обратно в ножны, как подобает мужчине.
– Оставь его, – сказал човс. – Он нашел то, что искал столько лет. И прости нас за него.
Застывшая толпа людей пришла в движение. Одни увели Буту домой, другие взялись проводить Закри из села, опасаясь засады. Но как ни странно, история закончилась тем, что Закри и Бута стали друзьями. Как только Бута встал на ноги, он разыскал Закри. Он вошел в его двор с кинжалом в руке:
– Закри, со мной случилось то, что случается с бесшабашным героем, которого вовремя не остановили свои же.
– Ты пришел убить меня?


– Нет, Закри. Я пришел поблагодарить тебя. Я знаю, чем бы закончилась моя дурость. Рано или поздно я кого-то убил бы и провел бы остаток жизни в бегах от кровной мести.
– Но я же унизил тебя!
– Я сам себя унизил в тот день, когда принял молчание людей на мои выходки за их трусость. А все оказалось очень просто. Люди, пережившие войны и тысячи смертей, считали меня просто сумасшедшим и потому молчали.
– Неужели не нашлось никого, кто остановил бы тебя?
– Был один. Старый Бетал-Гири. Он мне сказал после первой моей выходки: «Не начинай войну, которую ты не выиграешь!». Но кто он был для меня тогда? Сухой, выгоревший на колхозных полях, стебелек кукурузы, который я смог бы сломать одним мизинцем…


Абати посмотрел сначала на меня, потом на чашку:
– А суп твой остыл. Оказывается, ты не был голоден, – заметил он с еле скрываемой обидой.
– Еще как! – ответил я и взял со стола деревянную ложку. – Просто я забылся, слушая твою историю.
– Тогда налегай на свой любимый суп. А я пойду, закрою калитку. Ты же останешься здесь ночевать?
– Нет, Абати, хоть и ночь сейчас, я пойду. Нана будет беспокоиться.
– Правильно. О матери надо думать всегда. Доедай. Я сейчас приду.
Абати вышел во двор. Убедившись, что он вернется не сразу, я быстро достал деньги, которые он мне дал на дорогу, и положил их под коврик на паднаре, рядом с его желтыми стеклянными четками.


Абати вернулся в дом с банкой меда:
– Отдашь Элисе, – сказал он. – И смотри, не урони. Она последняя у нас. А до нового сбора еще месяц.
– Абати, у нас осталась еще половина той банки меда.
– Это для ее сестры. Слышал, что она сильно захворала.
– Тетя может купить его сама.
– Для лечения всегда нужен чистый мед. А где его сейчас найдешь?
– Сколько мы должны?
– Ты когда видел, чтобы твой Абати продавал мед больному человеку? Думай сначала, прежде чем что-нибудь ляпнуть старику.
Абати вышел провожать меня до калитки. Подождав, пока он повесит на ушко калитки тонкий железный обруч, я неожиданно для самого себя заявил старику:
– Я не пойду к прокурору. Мне не нужно ни перед кем оправдываться.


– Отпустишь меня одного?
– Ты же собираешься умирать. Вот и погуляй перед своими похоронами. Райцентр увидишь, на красивых вдовушек поглазеешь. Может, после этого передумаешь?
Абати не дал мне перевести разговор в шутку.
– Что передумаю? – спросил он спокойным голосом.
– Умирать передумаешь. И женишься.
– Торопись. Жду тебя в воскресенье. Переночуешь у меня, чтобы с рассветом в понедельник вместе отправиться в дорогу.
– Не пойду. Пусть сами ко мне приедут.
– Не начинай войну, которую не выиграешь, – в который раз повторил старик.

Нана №2. 2020

60 комментариев

Your Header Sidebar area is currently empty. Hurry up and add some widgets.