ГАУ «Издательский дом»

Лариса БАДАЕВА. Родная кровь

Роман
(печатается с сокращениями)

Продолжение. Начало в №№1-3 (2020).


Радостно шагает Курбанов по родному селу. Еще холодно, кое-где не сошел снег, однако в воздухе чувствуется приближение весны. Мартовской истомой охвачена природа: задышали, ожили, проснулись деревья и кустарники, все сильнее слышится гомон птиц, носятся в каком-то своем восторге коты, добрее стал лай одиноких, бродячих собак.
Все готовится к празднику просыпающейся жизни, все торопится наполниться влагой, набраться соком, торопится цвести, благоухать, плодоносить.
Сайхан вдыхал в себя родной горный воздух, чувствовал, как наполнялись легкие, очищалось сердце, яснела голова под воздействием этого бесценного, природного лекарства – отчего края. В руках у него сумки с подарками, он представляет, как увидит и обнимет мать, отца, как до глубокой ночи будет разговаривать с братьями и друзьями, которые обязательно придут по случаю его, Сайхана, приезда.


Все будет как всегда – милым, дорогим, до боли знакомым.
А когда он под утро все же ляжет спать, то едва закроет глаза, к нему явится Нина – далекая, близкая, родная…
Вот такие мысли и чувства владели им, когда подходил к отчему дому.
Едва Сайхан успел захлопнуть за собой ворота, как уже заспешили к нему братья – Исмаил и Халид. Обнялись, приняли у брата его сумки.
– Какие тяжелые! – хохотнул Халид. – Это что у тебя, булыжники?
– Ага, специально для тебя нес, – ответил в тон ему Сайхан и уже другим, серьезным голосом спросил: – Что у нас нового? Все здоровы?


На миг замявшись, братья ответили:
– Отец что-то захворал, а так все по-прежнему.
– Что с отцом? – остановился Сайхан.
– Да непонятки какие-то, врачи лечат, а лучше ему не становится. Да сам все увидишь.
Вышла Хадижат с тазиком в руках. Увидела сына, бросила таз, ринулась навстречу. Вопреки характеру, обняла своего первенца.
– Мама, как ты? – спросил сын, отрывая лицо от складок материнского платья. По его глазам она поняла, что сын уже в курсе, и только махнула горестно:
– Я-то в порядке, только отец ваш приболел.
– Ну, пойдем к нему скорей.


Они вошли в дом, направились в комнату отца. Старый Алдам лежал на своих неизменных нарах, под толстым, стеганым одеялом. Под голову ему положили большую подушку, слишком большую, и оттого казалось, что он, скорее, полусидит, чем лежит.
Алдам не спал. Шум, оживленные крики жены дали понять, что кто-то прибыл. Прислушался, понял: старший сын. Обрадовался, сердце сильно забилось, надежда, еще вчера потерянная, возвращалась в его немолодое, познавшее все на своем веку сухое тело.
Дверь открылась. Вошел Сайхан, за ним следовали мать, остальные сыновья.
– День добрый, дада! Что с тобой случилось, какая болезнь тебя мучает? – спросил сын, склоняясь к отцу, чтобы по обычаю обнять его в знак приветствия.
– Приехал домой?– ответил отец, пока еще не обращая внимания на расспросы о здоровье. – Это хорошо. Когда дети мои дома, то это хорошо, это лечит.
– Дада, что у тебя болит?


– Не знаю, Сайхан, старость, наверное, или срок пришел. Вон бумаги на столе, почитай, что врачи написали.
Сайхан взял бумаги, углубился в изучение. Из всего нагромождения медицинских терминов он понял, что отец болен не одной, а сразу несколькими недугами – тут и проблемы с сердцем, желудком, почками, но это все еще ничего, главная беда заключалась в том, что у него неожиданно разболелась нога – распухла, покраснела, мучительно ныла, а отчего, никто не мог определить. Назначали то одно, то другое лечение, а результат неутешительный.
И начались походы Сайхана по инстанциям, чтобы выбить для отца путевки во всевозможные санатории. То достал путевку в Кисловодск – не помогло, то в Ессентуки – временное облегчение, то поехал с ним через все кордоны в Саки – безрезультатно.


Понял Сайхан, что лечить они пытаются следствие, а не причину, и причина эта скрыта где-то глубоко. Здесь, понял старший сын, нужны системный, комплексный подход, полное обследование всего организма, включая головной мозг, возможно в нем и кроется настоящая причина болезни.
Только на Кавказе вряд ли вылечишь, скорее нужно ехать в столицы – в Питер или Москву. Но неожиданно подвернулся знакомый, который категорически отговорил везти отца в столицу – мол, нас, чеченцев, не любят, а потому залечат, загубят и еще деньги за это сдерут немалые.
– А куда тогда? – вконец растерялся старший сын.
В ответ услышал однозначное:
– В Израиль. Там и лечение классное, и врачи классные, и отношение к чеченцам тоже классное. Любят нашего брата за отвагу и смелость.


– А вера как же? – засомневался Курбанов
– А вера для них не важна, главное, чтобы шекели в кармане водились.
Расписал он Сайхану тамошнее лечение, привел убедительные примеры про своих исцелившихся родственников и в результате убедил, уговорил, обнадежил.
И тогда Сайхан решился, начал готовить документы, свои и отца, для поездки в Израиль, в клинику. После относительно недолгого «хождения по мукам» – помогли, как всегда, связи и деньги – пакет документов был собран, загранпаспорта выданы, чемоданы собраны.
Братья – Салман и Керим – проводили их до самого аэропорта в Ингушетии, попрощались, подождали, пока самолет не поднимется в небо и не исчезнет из поля зрения, еще раз пожелали им там удачи, нашептали молитв и вернулись обратно в горы. Теперь их уделом было лишь ожидание и надежда на благополучный исход.


…Стояло лето. В горах это лучшее время года. Леса, поля, сады и огороды утопали в сочной зелени, благоухали разноцветьем. Тучные стада коров и отары овец нагуливали жир на обильных травами лугах. От шумных горных рек веяло прохладой, сопровождавшейся сверканием водяных брызг, которые живописно расходились кругами в радиусе нескольких метров. Солнце жарило днем нещадно, зато вечерами духота спадала, убаюкивающе голосила в травах цикада, где-то отдаленно ухала одинокая сова, природа успокаивалась после шумного дня, отдыхала. Оттого и на душе человека становилось спокойно, тихо, умиротворенно.

Несмотря на то, что в самой Чечне назревала серьезная заварушка. И хотя это тревожило, все же на фоне тишины и огромного темного неба, в котором обильно мерцали яркие, шаловливые звезды, страхи почему-то рассеивались, человек отдавался воле судьбы, растворяясь всем своим существом, всей сутью своей в пленительной ночной природе. Казалось, она, эта природа, обязательно защитит, поможет, спрячет от беды детей своих.
И вот в один из таких темных вечеров к дому, находившемуся на самом краю села, подкатила машина и бесшумно притормозила.
Из машины, с трудом поднимая свое отяжелевшее тело, буквально выкатился болезненный с виду мужчина. Он вытер огромным платком покрытое испариной красное лицо, захлопнул дверцу, подошел к воротам, стукнул пару раз по железу. Через некоторое время ворота открылись, его встретили, поздоровались, ввели в дом.
– Ассаламу алейкум! – адресовал слова приветствия тучный мужчина сидевшему на диване человеку.


Тот встал и ответил традиционно:
– Ваалейкум ассалам, присаживайся.
Тучный мужчина, кряхтя, опустился в широкое кресло.
– Извини, Умар, что задержался с новостями, сам понимаешь, время тяжелое, информацию добыть все труднее и труднее, люди скрытными стали, говорят неохотно, все больше за деньги.
Он отдышался после того, как все это выпалил, попросил принести воды.
Вошел мальчик с подносом, на котором стоял стеклянный кувшин с водой и два стакана. Он поставил поднос на журнальный столик перед гостем, налил в один стакан воды и удалился. Гость залпом осушил стакан и налил себе еще. Когда гость, наконец, напился, Умар произнес:
– Теперь, Хамзат, рассказывай все, что узнал.


Гость вытер губы, кивнул.
– В тот роковой вечер пуля угодила в Пахрудди случайно. Целились не в него.
Умар изобразил на лице удивление:
– Не в него, говоришь? А в кого тогда?
Хамзат, откашлявшись, продолжил:
– Я все узнал. В тот вечер из кафе вместе с Пахрудди выходило еще несколько человек, все они сопровождали своего командира Гади Сутаева, по кличке Индус.
– Ну и что? – нетерпеливо спросил Умар.
– А то, что хотели выстрелить в Индуса, но пуля попала в Пахрудди. Твой сын, к несчастью, в эту секунду обернулся зачем-то к нему и фактически своим телом заслонил и спас Гади жизнь. Только ненадолго.


– То есть?
– Гади исчез, полагают – убит, кем – неизвестно, искали – не нашли, а потом плюнули.
– Как это – плюнули?
– За Индусом много подвигов числится: убийства, похищения, разбои. Ну вот, кто-то и расквитался. Таких, как этот Индус, у нас пруд пруди, к сожалению. Одним больше, одним меньше – никто не заплачет. Вот и плюнули.
– Мне на этого, как его – Гади или Индус – тоже плевать. Ты лучше скажи, как это относится к Сайхану.
– У Сайхана двоюродный брат был – Билал. Сирота, заступиться некому, сам как мог, вертелся парнишка.
– И что?


– А то, что не поделили они чего-то с Гади: то ли уволил он Билала, то ли еще чего-то, но вцепились они конкретно, вот его Гади и убил. Быть может, именно за него Сайхан и хотел отомстить. Вот, собственно, и все.
Умар в волнении вскочил со своего места и начал ходить по комнате. Теперь картина полностью прояснилась, но легче от этого ему не стало, напротив, печать величайшего сожаления легла на лицо старика. «Кто угодно, но только не Сайхан! – думал он. – О Аллах, не дай ошибиться, укажи верный путь».
– Да-да, возможно, так оно и было, – наконец, вымолвил, слегка успокоившись, Умар.
Он сел на прежнее место.
– Я благодарен тебе, Хамзат, ты принес ценные сведения. Дальше мы сами примем решение.
– Я тоже рад, – произнес в ответ Хамзат. – Что смог – сделал, чем-то, да помог. Я обещал Борз-Али и выполнил обещание.


Умар достал из шкафчика конверт.
– Нет-нет! – замахал руками Хамзат. – Баркалла, но Борз-Али щедро заплатил мне. Ничего не надо.
– Ну, раз так, – произнес Умар, – сегодня ты мой гость, ешь, пей, отдыхай. А завтра тронешься в путь.
Байраковы долго размышляли, что им делать – ведь, как ни крути, а сведения, даже те, что принес Хамзат, продолжали оставаться косвенными. Прямых доказательств собрать им так и не удалось, а прямо объявить – опасно и неблагородно, ведь, как бы то ни было, братья Курбановы спасли его второго и уже единственного сына. Все это Байраковы понимали, и потому оставалось одно – выжидать и дальше. Время и терпение – вот два ключа, которые откроют замки от любых дверей.


В начале сентября из далекого Израиля к себе домой в родные горы вернулись Сайхан и его отец. В Тель-Авиве после тщательного обследования при помощи сверхсовременного оборудования был поставлен точный диагноз. Врачи обнаружили небольшое доброкачественное уплотнение в области шейных позвонков, из-за которого, собственно, и болела нога. Ему удачно сделали операцию, он без осложнений прошел послеоперационный период, и теперь Алдам, пока еще слабый, да еще утомленный длинной дорогой, все же выглядел неплохо и даже улыбался.
Началось паломничество родственников, соседей, односельчан, которые, искренне радуясь за Алдама, приходили выразить слова поддержки, внимания. Да и просто раздирало любопытство узнать, каково лечиться за границей и какова тамошняя медицина.


Алдам терпеливо все разъяснял, рассказывал, в свою очередь слушал и понимающе кивал. Обидеть никого не хотел, лишь когда сильно уставал, просил разрешения прилечь, и люди, понимая, что засиделись, прощались и уходили. А потом на смену им появлялись следующие, и так продолжалось недели две-три. Но вскоре наступил долгожданный покой, и Алдам, полулежа на своих любимых нарах, перебирал четки, глядел в окно и просто радовался жизни – радовался тому, что может еще дышать, видеть солнце, горы, своих детей, слышать их голоса, чувствовать заботу и быть абсолютно счастливым. Больше от жизни ничего не требовал, хотел лишь одного: чтобы ничто не нарушало той величественной тишины, что опускалась каждую ночь на любимые его горы. Иногда в такие минуты созерцания к Алдаму подходила Хадижат, молча ставила рядом стакан чая или молока, поправляла одеяло, улыбалась только ей понятным мыслям и бесшумно удалялась. И от этой тихой заботы старику становилось еще более тепло, еще более благостно.


Как-то вечером, когда вся семья собралась вместе поужинать, навестить Алдама пришли Умар и Асрудди.
Им сразу же поставили приборы, придвинули дополнительные стулья и, несмотря на протесты, усадили за стол.
Однако гости ничего не съели, лишь отпили несколько глотков чая.
Разговор, естественно, повели об Алдаме, его самочувствии, здоровье.
– Да, здоров я теперь, – отвечал Алдам. – Если бы не настойчивость Сайхана, давно бы загнулся, да и отправился бы к праотцам. Так что, хоть тебе и больно, что Всевышний забрал у тебя одного сына, ты должен радоваться и благодарить Его за то, что оставил второго. Он – твоя радость, твое утешение и твое продолжение. Я рад за тебя, Умар, поверь, искренне рад.
Умар растерялся – он не был готов к подобному разговору, но понимал всю правоту слов Алдама.


– Если бы не твои сыновья, Алдам, не видать бы мне своего Асрудди. Аллах свидетель, я никогда этого не забуду.
– Да перестань, Умар, твой сын так же поступил бы, окажись в такой ситуации. Ведь мы, чеченцы, по сути, все одной крови: одна земля нас вскормила, вспоила, так что нечего благодарить. Живи долго, Умар. Единственная у нас, стариков, теперь радость – наблюдать, как взрослеют и мужают наши сыновья, как добиваются они успехов. Вот еще увидеть внуков хочется, – засмеялся внезапно Алдам. – А мои никак не соберутся. Твой-то молодец, уже сына Идриса заимел, а мой Сайхан о чем думает, не знаю.


Видно было, что он говорил о наболевшем. Старый Алдам сейчас изливал душу перед Умаром, чувствуя понимание и рассчитывая на поддержку.
– Да, действительно, – поддержал Умар. – Пора Сайхану семьей обзавестись, уступить дорогу остальным.
– Вот именно! – Алдам увлекся. – Если ничего не произойдет – ты же знаешь, в последние годы ничего нельзя планировать заранее, – так вот, если все будет спокойно, этой весной женим Сайхана. Его мать и невесту подыскала. Так что, не ты один теперь станешь дедушкой.
– Машаллах, это хорошая новость, надеюсь, так и будет!
Алдам мотнул головой, закашлялся и долго не мог остановить кашель, пока не выпил стакан воды.


Умар поднялся. Встал и Асрудди.
Алдам понял, что гости уходят.
– Не уходите, посидите еще, вы уж простите, что кашель создал нам неудобство в беседе, – проговаривал он извиняющимся тоном.
– Ну что ты! – ответил Умар. – Мы и так измучили тебя своей болтовней. Поправляйся, Алдам. Пусть твое возвращение станет избавлением от тысячи недугов. Живи долго. Пойдем мы.
Они распрощались. Провожать вышли Хадижат и все сыновья.
Уже в воротах Умар поглядел на Сайхана долгим, изучающим взглядом – видимо, хотел что-то сказать, но не стал этого делать, лишь вздохнул, пожелал всем спокойной ночи и вместе с Асрудди, который слегка прихрамывал, заторопился в сторону своего дома.
Сайхану сделалось не по себе от этого взгляда.
«Неужели он что-то знает? Точно, он наверняка знает!»
Радость возвращения омрачилась воспоминаниями и смутными предчувствиями.


А в самой Чечне события развивались следующим образом: 14 сентября – президент России заявил, что следует подвергнуть беспристрастному анализу Хасавюртовские соглашения, а также временно ввести жесткий карантин по всему периметру Чечни.
18 сентября – российские войска блокируют границу со стороны Дагестана, Ставропольского края, Северной Осетии и Ингушетии.
23 сентября – российская авиация начинает бомбардировки столицы Чечни и ее окрестностей.
Потянулись колонны беженцев из числа мирного населения…
Сайхан и его братья, как и в первую военную кампанию, готовились уйти в ополчение, движимые патриотическими чувствами, желанием постоять за родную землю, в который раз уж преданную и своими, и чужими.


А накануне вечером он прибыл в дом Байраковых. Поздоровавшись со всеми, попросил Умара уделить ему время для беседы с глазу на глаз.
Услышав это, Умар задрожал.
«Вот оно! – подумал старик. – То самое, ради чего терпел и выжидал. И впрямь, терпение – одно из составляющих мудрости. И награда за нее – истина, открывающаяся нам во всем своем величии и наготе».
Оставшись наедине, убедившись, что их никто не слышит, Умар обратился к Сайхану:
– Слушаю тебя, мой мальчик, поведай старику, что тебя тревожит.
Сайхан долго не знал, с чего начать, но в одном был уверен – начать нужно, и так уже запоздал порядком, а дальше откладывать совсем невозможно.


– Послушай, Умар, я долго ношу это в себе, всегда хотел рассказать, мучился, совесть мучила, и не потому, что боялся смерти, а потому, что все это нелегко для отца, для братьев.
– Да что у тебя стряслось, объясни! – не говорил, кричал Умар.
И тогда Сайхан твердо, выделяя каждое слово, произнес:
– В твоего сына, Умар, стрелял я.
Старик вдруг сгорбился. Знать, догадываться, чувствовать – это одно, а прямо в лицо услышать подобное признание от человека, которого всегда любил, ценил, которому был обязан жизнью другого сына – это удар, тяжелейший удар. Не приведи Аллах хоть кому-то такое испытать!
Он поднял на Сайхана глаза, полные слез, спросил:
– Зачем ты это сделал?
Сайхан, пытаясь сохранить самообладание, промолвил:
– Клянусь, Умар, я не хотел стрелять в твоего сына. В ту секунду, когда я нажал на курок, Пахрудди помешал мне, и пуля вошла в него.
– А убить ты хотел Гади Сутаева, не так ли?


Пытливые глаза вонзились в собеседника как острые пики.
– Ты знаешь это? – не то удивленно, не то просто констатируя факт, ответил Сайхан, и густая краска покрыла его лицо и шею.
Умар кивнул.
– Да. Мы проводили собственное расследование.
– И вы молчали? Зачем? Почему не пришли, чего выжидали?
Сайхан был ошеломлен. Столько времени молчать, мучиться – зачем? С какой целью?
Умар ответил честно:
– У меня не было прямых доказательств, а без них любое подозрение – всего лишь подозрение.
– Теперь ты знаешь это от меня, – глухо произнес Сайхан. – Можешь делать все, что считаешь нужным.


Умар вздохнул. Какая тяжелая сейчас лежала на нем миссия.
– Сайхан, я слышал, ты завтра уходишь с ополченцами.
«И это знает он!» – усмехнулся про себя Курбанов и вдруг услышал:
– Иди себе спокойно, вернешься – тогда обсудим.
– Но я… – замялся Курбанов, – могу и не вернуться. Я бы не хотел, чтобы мои братья расплачивались вместо меня.
– Клянусь тебе на Коране, что никто не тронет твоих братьев до твоего возвращения! — твердо пообещал старик.
– Баркалла, – прошептал Сайхан тихо и так же тихо ушел.
На следующий день он отправился в ополчение.


Москва. Ноябрь 1999 года.
Родильное отделение одной из городских больниц столицы.

Нину привезли в роддом рано утром. Рядом находилась мать, которая не отступала от нее ни на секунду, несмотря на протесты и возражения врачей.
В приемном отделении оформили документы, взяли кровь на анализы. Нина держалась стойко, лишь иногда бросала страдальческий взгляд темных глаз в сторону своей матери, которая без слов понимала боль, тоску и разочарование дочери.
– Ничего, – как могла, успокаивала ее мать.– Все хорошо. Сейчас главное – ребенок, остальное – приложится. Ты только держись, родная, держись, моя девочка.
Врачи обступили Нину и мягко отвели в сторону ее маму.
– Ничего, мамаша, не волнуйтесь, скоро бабушкой станете. Идите лучше домой, не ждите в коридоре.


– Конечно, конечно, – Анна Александровна всхлипнула и покорно удалилась.
Нину отвели в родильное отделение, положили в предродовую палату. Здесь уже находилось несколько женщин, которые с любопытством начали разглядывать новенькую. Нина выбрала себе кровать у окна, разложила вещи и села.
А в глазах, несмотря на наставления матери, по-прежнему таилась грусть. Она вспоминала Сайхана, их счастливые встречи и его внезапное исчезновение.
«Почему он больше не приехал? Неужели забыл меня? Неужели я была всего лишь мимолетным эпизодом в его жизни? – думала Нина и тут же отбрасывала эту мысль. – Нет, он не такой. Если б он знал о ребенке, то непременно был бы сейчас со мной. Но он, увы, не знает. А теперь… кто я теперь? Мать-одиночка, брошенная любимым человеком».
По щекам покатились слезы.
– Эй, подруга! – услышала она голос одной из женщин, которая лежала напротив нее. – Ты это брось тут раскисать. Чего сырость развела? Не рада ребеночку-то?
Нина стремительно смахнула ладонью слезы и ответила:
– Рада, конечно, как же иначе.


– А чего ревешь? – женщина, еле переступая распухшими ногами, держась одной рукой за бок, подсела рядом.
– Да так, – отвела взгляд Нина.
– А-а-а, – протянула та. – Известная история. Поматросил, да и бросил?
– Примерно так, – вздохнула Нина.
– Да и ладно, – со смехом, чтобы поддержать Нину, воскликнула та. – Ну и черт с ним! Зато какой ребеночек будет – загляденье, вот увидишь. Радуйся, все у тебя будет хорошо. Думай прежде всего о малыше, а на остальное наплюй, не стоит оно того.
Зашла медсестра.
– Кто из вас Орлова?
– Я, – поднялась Нина.


– Иди в смотровую. Врач тебя осмотрит.
Нина вышла из палаты, прошлась по коридору в сторону смотровой. Кругом расхаживало множество женщин. И ей казалось, что нет здесь женщины несчастнее, чем она. Но она держалась стойко, выставлять более свои чувства напоказ Нина не собиралась.
«И правда, все образуется. Сейчас главное – малыш», – сказала себе и вошла в кабинет, где ее ожидал врач.
Нина спокойно отвечала на вопросы, дала осмотреть себя, но, не выдержав, спросила:
– Что, доктор? Все нормально?
Пожилая врач-гинеколог, видя ее страх, подбодрила:
– Да, нормально. Только пока еще рановато. Полежите у себя пару часов, тогда и видно будет.
И как в воду глядела.
Через два часа все и началось.

Чечня. Ноябрь 1999 года.

Идет третий месяц второй военной кампании.
Тремя фронтами (с севера, запада и юга) российская армия вошла в Чечню. Военная машина развернулась во всю мощь. Артиллерия и авиация работали бесперебойно и бомбили все подряд.
Войска двигались по Терскому и Сунженскому хребтам. Было ясно, что нынешняя кампания будет гораздо страшней и разрушительней, чем первая.
Тем временем к отрядам боевиков примыкали и простые ополченцы, считавшие своим долгом мужчины сражаться за землю отцов.
Как и в первую кампанию, простые ребята, крепкие и мужественные, отдавали свои жизни, сражаясь и противодействуя российской военной машине. Были среди них и братья Курбановы – Сайхан, Халид, Салман, Исмаил, Керим.
Шатойский район подвергался беспрерывному обстрелу с земли и воздуха. Сражались за каждую возвышенность, за каждое дерево и куст.
На что надеялись эти смельчаки? Своими телами остановить танки и самолеты? Обманутые пропагандой, как и тогда, в 1995 году, они становились пушечным мясом, прикрывая спины тех, кто наживал миллионы на их крови.


Но об этом когда-нибудь, в свое время, честно и объективно скажут историки.
А пока шли бои. Жестокие и беспощадные. Рвались снаряды, мины. Грохотала наземная техника.
Конец осени выдался холодным, с частыми дождями.
Небольшими группами ополченцы рассредоточились в окрестностях гор Шатойского района. Шатой бомбили день и ночь. Те, которые потеряли кров, имущество, родственников, активно присоединялись к боевикам. Многие из них брали в руки оружие впервые. Обида, унижение, ненависть, непокорное упрямство были теми факторами, которые способствовали увеличению численности боевиков.
Тысячи честных и чистых парней отдавали жизни не за мифическую свободу, а за родную землю.


Уже много бессонных дней и ночей отряд, в котором были и братья Курбановы, находился в лесных массивах под шквальным артиллерийским огнем. Сайхан балагурил и поддерживал остальных. Его почти двухметровая фигура возвышалась над всеми. Иной раз Халид или Исмаил упрашивали брата пригнуться. На что Сайхан отвечал с усмешкой:
– Не дождутся. Ни перед кем не прогибался, а уж перед этими ястребами, – он имел в виду авиацию, – и подавно не буду.
А в лесах уже становится все холоднее. Листья на деревьях редеют с каждым днем. Непрерывно моросит мелкий частый дождик. Земля холодная, мокрая. Ночью заморозки. Единственное спасение – кустарники. На них забираешься, как на кровати, засыпаешь мертвецким сном. Если удастся поспать часок-другой – это счастье. Костров старались не жечь, чтобы не привлекать внимания дымом. Дороги сплошь в лужах, грязь чавкает под ногами и порой примерзает к ботинкам.
Зверя нигде не видно – попрятались кто где. Гораздо страшнее волка и медведя сейчас люди. В руках их смертоносное оружие, в глазах – злоба и решимость на все. Отступать никто не собирается.


После многочасового пути позволили, наконец, себе привал. Все грязные, усталые, вымокшие.
Курбанов-старший вытаскивает из походного мешка снедь – лепешку, сыр, кусок мяса. Делит на части. Самый младший в отряде – это мальчишка из селения Гихой по имени Дауд. Он предлагает принести ключевой воды.
– Только осторожно! – предупреждает его Сайхан.
– Я мигом, не волнуйся.
Парнишка, легко перепрыгивая через кочки и буреломы, спустился к небольшому ручью, который, тихо журча, уходил себе куда-то вдаль, не ведая печали и забот.
Дауд помыл руки и, несмотря на холод, ополоснул лицо – уж больно привлекательными и ласковыми были серебристые воды. Но едва он зачерпнул во флягу воды, как услышал отдаленные неясные речи и голоса, отдающие приказы. Сомнений быть не могло, за лесом находились федеральные войска.
Пулей помчался Дауд к своим. Из фляжки разбрызгивалась вода, он забыл закрыть фляжку.
– Эй! – крикнул приглушенно, негромко. – Там… – он показал рукой туда, откуда только что прибежал. – Там войска!


Как бы в подтверждение его слов, закружили над лесом два вертолета.
– Ах, чтоб вас! – воскликнул Сайхан, передергивая автомат. – Готовьтесь, ребята. Думается мне, бой будет жарким. И еще, – он посмотрел на своих товарищей, – если кто колеблется – уходите. В жизни есть много чего, где вы сможете проявить себя, принести пользу. Это не будет считаться проявлением слабости, напротив, необдуманное расставание с жизнью вовсе не геройство.
– А ты, Сайхан? – спросили его.
– А я останусь здесь и буду драться, – взгляд его был тяжел и мрачен. – Я их сюда не звал с оружием. Сами явились. Это моя земля. Здесь лежат мои предки, здесь буду лежать и я.
Один из ополченцев, Элси, тихо добавил:
– Здесь не только твои предки лежат, брат. Так что, быть нам вместе.


Недалеко раздался оглушающий взрыв. И снова крик с надрывом:
– Ложись!
А затем сплошная канонада. В ход пущено все: от автоматов до минометов «Муха».
Бой усиливался. К федералам прибыло подкрепление. Мощная поддержка с воздуха придавала им большую степень уверенности, воодушевления, наглости. По ущелью проносилось эхо грохота. Ополченцам же придавала сил родная земля, за которую они сейчас отчаянно бились и на которую ручьями лилась их кровь.
– Ай! – вдруг совсем по-детски крикнул Дауд и упал на одно колено. Рукой он обхватил голову. Из-под нее струйками потекла кровь.


– Что с тобой? – не обращая внимания на шквальный огонь, подскочил к нему Сайхан. – Покажи.
Он с силой разжал руки, ахнул – осколками парню выбило глаз, все лицо было изрезано, клочьями висела кожа.
– Ничего, сейчас перевяжу, – Сайхан привычным жестом разорвал упаковку, развернул бинт и щедро, не жалея, крепко-накрепко перевязал голову.
– Ничего, пацан, – говорил он парню, который лишь стонал. – Все будет хорошо, после боя к врачам, а те сделают свое дело, а пока полежи вон под тем кустом.
Сайхан перетащил мальчика под куст, закидал его ветками, листьями, затем вновь присоединился к своим.


Вот уже отчетливо замаячили фигуры незваных гостей. Измазанное грязью, землей, потом лицо Сайхана было страшно. Он поглядел на товарищей – те выглядели не лучше. У Элси все плечо было перебито, он еле держался на ногах, зубы скрипели, сдерживая боль. Свой последний бой этот смельчак вел, прислонившись телом к огромному дубу, которое теперь поддерживало его, питало энергией, закрывало собой. Его автомат не умолкал, направляя смертоносное жало в сторону тех, кто всего лишь за несколькими рядами вековых деревьев, подчиняясь жестоким, бессмысленным приказам сверху, матерясь, ругаясь, и сами, в свою очередь, становясь пушечным мясом, приносили на эту землю смерть и разрушения.
Элси из последних сил бросил Сайхану:
– Нам надо выбираться отсюда. Давай вниз, по склону.
Сайхан покачал головой:
– Там открыто, как на ладони. Видишь, лес кругом обнажился, а там и подавно. Перестреляют нас, как куропаток.
– Что предлагаешь?


– А тут и предлагать нечего. Знали ведь, на что шли, – хмурый голос Сайхана не оставлял сомнений. – Останемся до конца здесь.
Неожиданно сзади них раздались выстрелы.
– А-а!– закричал Сайхан. – Окружили нас, сволочи!
Опять, совсем рядом, начали рваться снаряды. Сайхан пригнулся, проклиная себя за слабость.
– Эй ты, жив? – крикнул он Элси, но ответа не услышал – тот лежал под деревом с открытым лицом, и только свисающая ветка с почерневшей листвой неумело пыталась прикрыть глаза этого светлого парня, защитника родной земли.
– Эй! – крикнул оставшимся парням Сайхан. – Как вы, держитесь?
В ответ он услышал пару фраз откуда-то издалека:
– Все нормально.


– Держимся.
– А братья мои где?
– За склоном!
«И то хорошо».
Сайхан, используя каждое дерево, куст, кочку, отстреливал свои патроны. Все же еще сохранялась в нем надежда, что удастся вырваться.
«Если бы лето, – думал Сайхан, – непременно ушел бы. Сейчас невозможно».
Вдруг он увидел, как прямо на него шел военный, одетый в форму десантника.
«Значит, прорвались, через пару секунд будут и остальные», – подумал Сайхан и одним прыжком набросился на десантника. Тот не успел и ойкнуть, как оказался под Курбановым. Еще секунда – и дело решилось. Сайхан схватил его оружие, отбежал прочь, крикнул своим:
– Они уже близко. Отступайте, кто как может!
И тут совсем рядом взорвалась мина. Земля задрожала, кинулась вверх комьями и затем опустилась, осыпав Курбанова целиком. Сайхан почувствовал острую боль, коснулся рукой, понял – ступни правой ноги больше нет.


Горько усмехнулся:
– Что ж, не сойти мне с этого места, пока кого-то еще не отправлю к праотцам!
Он схватил пригоршню листьев, вытер ими лицо. Его автомат бил уже прицельно. Он видел свою мишень и лупил вовсю.
Те в ответ посылали долгие пулеметные очереди. Истошно кричали зимние птицы на верхушках деревьев. Потом все затихло. Сайхан облизнул пересохшие губы. Он поглядел в небо сквозь стволы деревьев, подмигнул птицам:
– Возьмите меня с собой, унесите.
Птицы загалдели, словно поняли, что это с ними говорят, и старались, отвечали.
– Ах, – махнул рукой Сайхан. – Ну вас. Не сможете.
Неожиданно вспомнил Дауда.


«Интересно, как он? Жив? – Сайхан поглядел в сторону того места, где, прикрыв листьями и ветками, оставил Дауда. – Хоть бы он не высовывался. Хоть бы не нашли его! О Аллах, сжалься над ним, он ведь еще ребенок!» – молил Сайхан. О своем ранении он не думал. Не думал также ни о жизни, ни о смерти. Все было очевидно и без размышлений. Смерть глядела ему в лицо, обдавала отвратительным холодом. Вопрос был лишь во времени. Он тяжело дышал, слабость увеличивалась с каждой минутой.
«Попить бы, – подумал он, облизывая посеревшие сухие губы, – родниковой воды. А там и смерть не страшна».


Он пополз в сторону небольшого вала, подумав: хорошо бы здесь окопаться. Увидел тела погибших товарищей. Губы его прошептали поминальную молитву. Около одного из них обнаружил самодельную гранату. Взял с собой. Пополз. Вновь послышались голоса. Уже много голосов. Показались фигуры. За валом, отдышавшись, Сайхан начал свой последний бой. Когда закончились патроны, он отбросил в сторону автомат, схватил ту самую гранату и, поднявшись во весь свой рост, стоя на одной ноге, швырнул ее. Раздался взрыв. В ответ со всех сторон были пущены по нему автоматные очереди. Пули буквально изрешетили его огромное, могучее тело. Он упал, рука соскользнула с вала на землю, дернулась и затихла.


На лице Сайхана застыла улыбка. Он улыбался, словно перед ним стояло родное ему лицо. Возможно, он видел мать, а возможно, это было лицо любимой женщины. И кто знает, может, то предстало лицо только что появившегося на свет сына. Кто знает…
После того, как бой завершился, федералы забрали тела погибших чеченцев с собой. А через два месяца вернули их родственникам за огромный выкуп.

Москва. Ноябрь 1999 года.
Родильное отделение одной из городских больниц.

– Мамочки, принимайте детей для кормления! – две медсестры разносили по палатам новорожденных.
Нина сидела на кровати, с нетерпением ожидая, когда ей принесут ребенка. Наконец, дошла и до нее очередь.
– Вот, мамаша, принимай-ка своего богатыря, – сказала ей медсестра, передавая на руки ребенка. – Такой он у тебя горластый. Как начнет – всех на уши поставит. Вот уж вырастет атаманом разбойников, – ворчала медсестра, а сама с нежностью глядела на крупное, белое лицо ребенка с красивыми чертами и большими синими глазами.


– В отца, наверное, – кивнула Нине медсестра, переводя взгляд на малыша. – Сама же ты чернявая.
– Да, в отца, – машинально ответила юная мать, готовясь к кормлению.
Нина глядела на мальчика и еле сдерживалась от нахлынувших чувств. Теперь это были совершенно иные чувства – в них были огромная материнская нежность и всепоглощающая любовь.
«Ты будешь счастливым, мой мальчик, обещаю тебе, очень счастливым, верь мне, своей матери! Ты теперь мой мир, моя вселенная, моя жизнь, и другого мне не надо».

Продолжение следует.

Нана №1. 2021

Оставить комментарий

Your Header Sidebar area is currently empty. Hurry up and add some widgets.