ГАУ «Издательский дом»

Мудар НАДИЕВ. Без права на защиту

Рассказ-быль

Первое утро

В одно летнее утро 1943 года к нам зашли работник сельского совета и военный, которого все называли «товарищ капитан». Представитель сельсовета сказал, что капитан должен пожить некоторое время у нас, так как более подходящего места для него не нашлось. Все вооружение его солдат разместилось в нашем сарае и под навесом. Это были какие-то зеленые ящики и иное имущество. Замаскированная ветками санчасть тоже расположилась в нашем саду, в палатках.


Моя мама, с которой говорили о развертывании лагеря, сказала:
– Раз такое дело, я не против, но сначала надо поговорить с отцом моих детей.
Когда пришел отец, он не стал возражать, но предупредил, что будет очень тесно – в доме имелась всего одна комната. А нас, детей, было трое: я, шалун лет пяти, и две девочки младше меня.
Домик наш состоял из сеней и комнаты, которая была залом, спальней и кухней одновременно. Угол комнаты занимал большой Г-образный топчан. Напротив была печка. Вот на этой площади нам всем и предстояло жить.


Начали знакомиться. Капитан назвался Иваном. Я, все время крутившийся возле взрослых, сразу понял, что это имя капитана, и произнес его вслух. Капитан присел передо мной на корточки и сказал, что так говорить нельзя, а надо сказать «дядя Ваня». Я не знал языка, но сразу понял, чего от меня хотят. Это были первые русские слова, которые я слышал и произнес сам. Капитан заметил на моей голове ссадину, достал маленькую баночку с мазью и смазал болячку. Мы с ним вскоре подружились, и я с любопытством изучал его портупею, погоны, трогал кобуру с пистолетом. По утрам капитан уходил куда-то, а возвращался очень поздно. Стелили ему у самого окна. Я и отец ложились рядом с ним, а мама с девочками – с другой стороны топчана, головами к печке. Это было, конечно же неудобно, но другого выхода не было. Разве только в окопе примоститься. Но окоп был во дворе, под деревом, и в нем было очень неуютно. Тем не менее, когда прилетали самолеты или начинался обстрел, все устремлялись в это укрытие.


Напротив села Лаха-Невре, на левом берегу, стояла станица Наурская, где закрепились немцы. Они постоянно тревожили наших солдат. Иногда прилетали немецкие самолеты, в небе происходили воздушные бои. Немцы тогда рвались к Грозному, но это им никак не удавалось. Наши солдаты сбивали фашистские самолеты, не давая им далеко углубиться в наш тыл, а уцелевшие стервятники улетали за Терек.
Ночью к нам приходили солдаты и спали в сенях. Одни уходили, вместо них приходили другие. Капитан разрешал им спать в сенях: как-никак не на улице и не в окопах. Когда они собирались уходить, мама разламывала чурек, и я делился им с солдатами. Они хвалили и утверждали, что этот чурек сытнее солдатской каши.


Отец иногда беседовал с капитаном, хотя знал русский слабо. Но они хорошо понимали друг друга… Отец работал чабаном в колхозе. Все его овцы находились в нашем дворе, а днем он выгонял их на пастбище. Многие наши сельчане также трудились в колхозе или на других производствах, а молодежь, в основном, находилась на фронте. Мой дядя тоже воевал с фашистами. Сперва от него пришло письмо из Киева, потом из Смоленска. Больше о нем ничего не было известно, как и о многих других. Шел третий год войны…
Сколько жил у нас этот капитан, я не помню, но однажды утром, увидев, что его вещей нет, я спросил маму:
– Где дядя Ваня?
Мама ответила:
– Они ушли воевать.


Я понимал, что военные должны воевать, а вот как они воюют – понятия не имел.
Когда капитан жил у нас, к нему приходил другой военный, с планшетом. Наверное, это был его посыльный. Из планшета он иногда доставал пакет с сахаром или письмо. Они долго о чем-то говорили. Приходил посыльный не часто, уходили они иногда вдвоем.
Когда мама готовила жижиг-галнаш, капитан всегда расхваливал еду и говорил:
– Приеду домой, попрошу жену приготовить такое блюдо.
Ему нравились жижиг-галнаш с большим куском вареной баранины. Еще я отметил, что одно ухо у капитана было искомканное – видимо, от пулевого ранения.
Как-то мама спросила у Ивана:
– Нашей земли сейчас больше у немцев или у нас?


Капитан терпеливо объяснял ей, что большая часть земли находиться под нашим контролем, а вот места, где располагаются основные заводы и фабрики, а также население, заняли фашисты.
– Мы этих фашистов скоро погоним и больше к нам не пустим, – говорил он. Так и случилось.
Спустя некоторое время после ухода капитана и наших военных, к нам зашел посыльный, уже без капитана. Мама спросила у него, что с Иваном. Посыльный рассказал о бое, завязавшемся с немцами в Наурском районе. Наши с капитаном форсировали Терек, но наткнулись на проволочные заграждения и минные поля. Только в одном месте немцы оставили проход.

Но когда наши подошли (по всем данным, немцев там не должно было быть), немцы открыли по ним шквальный огонь. В этом бою погибло много наших воинов, в их числе и капитан. Так мы узнали о трагической смерти капитана, ставшего другом нашей семьи. Посыльный был из татар. Очень доброжелательный молодой человек. После его ухода никто из прежних постояльцев больше не приходил к нам. А наши войска гнали фашистов на Запад.
Позже вместо пехотинцев к нам пришли зенитчицы, точнее наблюдатели, которые установили на крыше свой пост. Это были молодые девушки. Они круглосуточно вели наблюдение за небом. Как только появлялся вражеский самолет, зенитчицы открывали по нему огонь. Заметив разрывы снарядов, фашист уворачивался от них, пока его не сбивали.


Фронт ушел далеко, небо здесь надежно охраняли. О появлении в небе фашистского самолета докладывали по рации и ему готовили жаркую встречу. Я до сих пор помню имена этих молодых девушек. Одну звали Клава, другую – Лена. Клава была очень красивая, родом из Махачкалы. Когда наши устроили вечеринку – синкъерам, – Клаву одели в чеченский наряд и усадили среди девушек. Наши парни, не подозревая, что она не чеченка, подсылали к ней тамаду с предложением знакомства и дружбы. А она сидит молчком, не отвечает им ни «да», ни «нет». Некоторые начали возмущаться: кто она такая, почему не отвечает на предложение дружбы? В конце концов, кто-то намекнул, что она русская и чеченского языка не знает. Секрет был раскрыт, все смеялись. Сама Клава заливалась смехом, довольная, что так разыграла парней. И только позднее стало известно, что командир отчитал ее за такую «самодеятельность».


Все эти наблюдатели располагались в отдельной комнате, во дворе моего дяди. Его дом был самый крайний в селе. А за бабушкиным домом стоял наш. Поскольку все находились, по сути, в одном большом дворе, мы общались свободно и помогали им чем могли: давали молоко, творог и т. д. Питанием солдатским они были вполне обеспечены, но домашняя еда все же была лучше. К девушкам нашим все очень привыкли. Когда они уезжали, все женщины, которые дружили с ними, плакали и просили их приезжать в гости.


Повидаться с Клавой приезжала даже ее мама. Она жила у нас, спала на нарах, где ранее располагался капитан. Погостила и уехала к себе домой. Очень благодарила за гостеприимство, обещала еще раз приехать к дочери. Но этому не суждено было сбыться. В головах у Берии, Молотова и Сталина созревал коварный план высылки всех чеченцев, хотя мы помогали нашей Советской Армии, как могли.
В одно зимнее холодное утро нас выгнали из собственного дома, почти без вещей, полураздетых.

Второе утро

Это было 23 февраля 1944 года, в среду. Раздавшийся рано утром сильный стук в окно разбудил нас всех. Открыла дверь мама. Вошли военные, три человека. Папе предложили быстро одеться и пойти с ними. Мол, нужна помощь: подходят наши войска, им нужно расчистить дорогу. Мобилизовано было все мужское население. Впоследствии стало известно, что это был повод, чтобы выманить мужчин.

Ни одна дорога не расчищалась и никакие войска к селу не подходили. После ухода мужчин никто в доме не ложился. Мы убрали постель и готовились к завтраку. В дверь снова постучались, и вошел офицер, один из тех, кто приходил ранее.
– Быстро собираться всем! – приказал он. – Вы все выселяетесь на постоянное место жительство в другое место. Вы – враги народа! На все сборы отводится 30 минут. Ваш отец встретит вас на станции, он там.


Мама растерялась после такого заявления, не знала, что делать и как дела обстоят у соседей. Человеку без знания русского языка трудно было понять, о чем идет речь, но было ясно одно: нужно собраться и выйти из дома. Мама сказала офицеру, что из дома ушел мальчик, и попросила разрешить ей сходить за ним. Это был повод узнать, что делается у соседей.
Соседи тоже собирались уходить, офицеры не шутили. Мама не верила, что такое возможно: просто так выгнать людей из дома! Села на топчан возле печки и сказала, что она никуда не уйдет. Тогда офицер вынул из кобуры наган и направил на маму.


– Я должен убить или выгнать всех! – заявил он. Я и тетя, гостившая у нас, бросилась к маме:
– Подчинись, убьет ведь!
Я еще не мог представить до конца опасность этой угрозы. Плохо понимал, что происходит, но чувствовал что-то недоброе. Я вспомнил дядю Ваню и подумал, что он бы наверняка защитил нас. Когда я кинулся защищать маму, офицер убрал наган в кобуру, вытер набежавшую слезу рукавом шинели и вышел из комнаты. У него тоже болела душа за нас, но не выполнить приказ он не мог.


Мама набрала в трехлитровую банку творог, положила в сумку кое-какие столовые приборы и направила меня к автомашине через бабушкин двор. Когда я вышел, к машине шел солдат. Привязанная возле овчарни на цепь собака залаяла, заметив чужака. Недолго думая, солдат снял с плеча винтовку, прицелился, одним выстрелом уложил ее и пошел дальше. Я ускорил шаг, испугавшись увиденного, и все еще не мог сообразить, зачем он застрелил собаку. Ведь она никого не трогала.


Рядом с машиной стояли трое солдат. Один из них снял с моего плеча сумку. Меня посадил в кузов, но сумку не вернули. Я долго смотрел на солдата (говорить по-русски я еще не умел) в надежде, что он вернет ее, но не дождался. Затем к машине начали подходить наши родственники, и в этой суматохе я забыл про свою сумку.
Офицер оказался сердобольным и предложил маме зарезать гусей на дорогу. Она возражала:
– Нельзя резать, я их на развод оставила.


Она не теряла надежду, что мы скоро вернемся. Позже мы подшучивали над ней, уже в Казахстане: мол, где твои гуси, что на развод оставила?
Когда все сели в кузов, машина проехала дворов десять и остановилась. К нам подсадили еще людей. После того, как мы выехали за село, в сторону Терека, хлопьями пошел снег – первый в этом году.


Когда машины спустились в пойму реки Терек, все встревожились: «Куда это нас везут?» Ведь дальше был только лес. Но потом свернули направо, и люди увидели мост. Раньше там моста не было. Оказывается, за ночь военные проложили понтонный мост, и машины теперь медленно перебрались по нему через Терек и прибыли на Наурскую железнодорожную станцию. Когда нас везли через станицу, вдоль улиц стояли казаки и казачки. Некоторые из них были шокированы увиденным, другие смеялись, третьи плакали. Кое-кого станичники узнавали, так как каждое воскресенье встречались на базаре, обменивались товарами. Машины подъехали прямо к вагонам, и нас загнали в предназначенные для перевозки скота вагоны. Вагоны были без каких-либо удобств. Справа и слева в середине вагона были сооружены нары, чтоб поплотнее разместить людей. Там же находилась печь-буржуйка, правда без топлива. Вагон был холодный, и люди мерзли.


Одни говорили, что нас скоро вернут, другие боялись худшего. Кто-то сказал, что нас объявили врагами народа. На всех лицах можно было прочитать: «За что?» Мы ведь помогали Советской Армии чем могли, а наша молодежь находилась на войне, вместе со всеми. Мы сражались против общего врага и гибли там, а нас как скот загрузили в вагоны и везут неизвестно куда.
Поезд тронулся ночью. Но не просто тронулся, его тряхануло так, что люди с верхней полки попадали вниз. Такое происходило каждый раз при начале движения: груженый состав не мог взять с места медленно и тихо. Всю дорогу нас мучил холод. Укрылись всем тем, что успели взять с собой. Были также люди, которые ничего не взяли: их просто вывели и погнали. С такими делились последним тряпьем.


На следующий день поезд остановился. Молодые люди достали из соседнего вагона состава уголь, но растопить его было нечем. Наконец, общими усилиями растопили буржуйку, но тепла от нее было мало. Через сутки нам выдали какую-то баланду. Это была тушеная в простой воде капуста. Но никто к ней не притронулся. Ели свои припасы: кто чурек, кто хлеб… И еще через несколько суток прибыли в Сталинград. Разглядывали город в окна и щели вагона. Смотрели и диву дивились: разбитые танки, машины, самолеты, пушки… И чего там только не было. Далее поезд повернул на восток. Шел медленно, долго стоял на станциях. Выходить никому не разрешали. Только раз в сутки охранники открывали двери. В вагонах стояла духота. Открыть окно тоже было нельзя: становилось холодно лежащим на полу, у окна. Люди молча терпели все это и ни на что не жаловались.


Когда состав повернул на восток, люди говорили: «Смотрите, он повернул назад – нас вернут домой…» Людям не верилось, что их не вернут обратно. Говорили: мол, Сталин еще не знает об этом, иначе бы нас сразу вернули домой. Ведь мы ни в чем не провинились… Так было изо дня в день, а состав шел вперед, все уменьшая нашу надежду. В таких жутких условиях голода, холода и духоты поезд уходил все дальше от дорогих сердцу мест. Уже пошли сплошные снега, степь без деревьев и кустарников.

Проезжали большие железнодорожные станции, города и маленькие села. И вот, на 21-е сутки вечером, поезд остановился на одной из станций. Это была Осакаровка. С шумом открылась задняя дверь вагона. Появились солдаты и скомандовали всем выходить. Полураздетые люди выходили на тридцатиградусный мороз. Вещи, что мы успели захватить, выгрузили прямо на снег. Мы с мамой зашли в какую-то сторожку. Там была очень красивая женщина. Она громко ругалась. Что она говорила, я не понимал, но видел ее злое лицо. Видимо, она была недовольна тем, что набилось так много народу. Но никто не выходил: ведь тут было тепло, а на улице стоял мороз. Так мы провели время до утра – кто лежа, кто сидя.


Отец, как и другие мужчины, всю ночь находился на улице.
Утром нас и еще несколько семей определили в красный уголок. Здесь давали ту самую баланду и немного хлеба.
В дороге умирало много людей, а на станциях проверяли и забирали трупы. Куда – никто не знал…
В одно морозное утро сюда подкатили сани, запряженные волами, и нас снова повезли. Дорога предстояла долгая, на целый день. Было мучительно холодное утро, днем чуть полегчало, и только к концу дня мы прибыли в отдаленное казахское село.
Было еще и третье утро…

Нана №1. 2021

11 комментариев

Your Header Sidebar area is currently empty. Hurry up and add some widgets.