Саламбек АЛИЕВ. Ночные песни пленника пламенных звезд

О поэзии Асламбека Тугузова

Из далекого детства осталось у меня одно светлое воспоминание. На нашей длинной-предлинной сельской улице имени Феликса Дзержинского через три переулка жили родственники, к которым я после всяких сумасшедших детских игр часто наведывался. Усаживали меня за стол, на котором все было прекрасно, кроме одного – чай разливали в пиалы. Во-первых, я привык к кружке с ручкой, во-вторых – и это самое главное, чай в пиалу разливали на самое донышко, что мне хватало буквально на один, но протяжный «шлюююп». Следом я протягивал чашку.

Потом еще раз. Потом еще раз. Где-то на пятом или шестом «разе» во мне просыпалась «совесть» и, подавляя в себе непреодолимое желание протягивать пиалу снова и снова, я вставал из-за стола с «сытым» лицом, но грустными глазами, озираясь на конфеты и печенюшки, оставшиеся на столе. Теперь, пребывая уже на пятом году пятого десятка, мне вспоминается тот чай в пиале как нечто очень сладкое и очень вкусное. Да, очень сладкий и очень вкусный чай! Особый вкус и особую сладость этому чаю, в числе многих других факторов, придавало то, что он был разлит на то самое донышко и что его хватало на один, от силы два глотка. И, несмотря на то, что маленькому мне такой дозированный чай доставлял этические неудобства, сегодня же мне он предстает в неком эстетическом свете: в этой отмеренности мне сегодня видится и магия, и музыка, и поэзия настоящей чайной церемонии, ритуальность которой и заключается в этой дозированности, позволяющей насладиться истинным вкусом напитка.

Когда Асламбек Тугузов порционно выдает свою поэзию в социальной сети, я, как и многие почитатели его таланта, зачастую испытываю восторг, смешанный с предвкушением. Прочувствовав глубину его стиха, ожидаю новый, чтобы опять испытать это чувство эстетического праздника души. Но сейчас передо мной на столе лежат два сборника его стихов с романтическими названиями: «Ночные песни» (2019) и «Пленник пламенных звезд» (2020). И это, согласитесь, не один или два «интернетных глотка», когда Тугузов своих читателей оставляет с неким осадком: еще бы чуть-чуть этого нектара, этой образности, музыкальности, соучастия и сопричастности, но Тугузов как бы говорит: «до следующего раза, дорогие друзья!» и на этом «поэтический вечер» в Сети завершается. И вот сейчас передо мной, повторюсь, два сборника, притом добротных сборника… И я погружаюсь в удивительный океан большой поэтической образности и глубоких, философских смыслов, очень тонко, филигранно выраженных настоящим лириком начала XXI века из чеченцев.

Впервые имя Асламбека Тугузова я услышал от одного знакомого, который с эйфорией поведал, что в Интернете есть поэт, вызывающий у всех восхищение. Двух этих слов – «Интернет» и «восхищение» – хватило, чтобы дальше не продолжать разговор: к тому времени у меня выработалась стойкая неприязнь к этому словесному тандему. А все дело в том, что за несколько лет работы в журнале от этих горе-пиитов и горе-беллетристов «настрадался» настолько, что даже несколько раз порывался уйти из редакции. К примеру, заходит в кабинет он (или она), достает из сумки (папки, портфеля) тетрадь (распечатанные листы), или из кармана флешку, или даже смартфон, и тут начинается…

Думаю, важно будет упомянуть об одной тенденции относительно «поэтов» и «прозаиков». Если ты «прозаику» сначала робко, потом все настойчивее пытаешься донести, что «это не годится, слабо, неубедительно, не выпукло, не художественно, избито, тривиально», указываешь на неточности, слабый сюжет, диалоги и т.д. и т.п., автор рассказа или повести одной единственной репликой разносит в пух и прах все, что ты только что говорил. С надменным взглядом и дрожащим голосом до тебя доносится: «А ты… ты… знаешь, что это… это… случай из реальной жизни!» – «Чтооо?!» С поэтами все такой же обидный разговор получается. «Ээээ, сударь (сударыня), это никак-с не поэзия…» – «Как?! Как так-с не поэзия?!» – «Вот так-с, это совершенно вторичные тексты, это какой-то набор искореженных смыслов и слов, это…» – «Да?! А в Интернете всем нравится! А в Интернете все пишут восторженные комменты, ставят лайки…»

Да уж, в эпоху лайков и дизлайков как не относиться настороженно ко всему, что «оттуда», из Интернета? Но, с другой стороны, мы прекрасно видим, что графоманы и рифмоплеты атакуют нас и с книжных полок, и со страниц периодических изданий. Да отовсюду! Этакие «литературные» покемоны, у которых есть своя маленькая, но крепкая и устойчивая армия фанатов, страдающая КОВИДом от литературы – отсутствием всякого вкуса.

Мои же опасения относительно поэзии Асламбека Тугузова оказались напрасны. Однажды я «самоходом» добрался до его страницы в Сети и нашел в его поэзии и характер, и глубину, и боль, и страх, и страсть, выраженные в простой человеческой интонации (добиться же простой человеческой интонации – совсем не просто). Не будучи поклонником социальных сетей (любых), чисто из «экологических» соображений подписался на его страницу, ибо редко найдешь в наших окрестностях место, где есть «воздух, пригодный для дыхания» (Герман Гессе).

Из двух стихотворных сборников Асламбека Тугузова, естественно, первым для прочтения выбрал тот из них, что вышел по времени первым – это «Ночные песни», 2019 года выпуска. Но, как выяснилось позже, в принципе, можно было начать и с «Пленника пламенных звезд», так как последняя книга включает в себя почти все стихотворения из первой книги. За редким исключением все.

Кто такой поэт Асламбек Тугузов? И вообще, кто они – поэты? Как они появляются? И зачем? Для чего? Для кого? Могли бы мы все, кто не поэты, обойтись без них, кто поэты? Или – нет, может, мы все и есть поэты? Кто же из нас не очаровывался и не печалился закатом, рассветом, звездным небом, курлыканьем журавлиного клина в осеннем или весеннем небе, листопадом, снегопадом и пр., и пр.? Кто из нас не плакал? У кого из нас не болело? Если так, то каждый из нас поэт – и ныне, и присно, и во веки веков! Вот только некоторые из нас идут дальше, чем просто созерцать и переживать – они пишут стихи, графику души выводят в графику букв, слов и наречий, вследствие чего рождается поэзия как отражение душевной красоты. Поэт Асламбек Тугузов пишет о том, что «много в сердце… накопилось пылающих слов», и следом выдает поэтический и человеческий манифест:

…Не закопать, а выкопать хочу
Живую боль, готовую к атаке,
Пока Господь не дунул на свечу
Беспутной жизни, тлеющей во мраке.

Но, как рыбак, упругую блесну
В поток воды, в преддверии улова,
Бросаю мысль в седую глубину
И сразу же вытаскиваю слово.

Оно кричит от имени судьбы
Непризнанных и преданных забвенью
Холодным равнодушием толпы,
Погрязшего в разврате поколенья.

Оно кричит и рвет до хрипоты,
Тревожа сон трусливого сознанья,
Рыдает от кромешной пустоты
И мечется на дне существованья.

(«А памяти кизиловый дымок»)

Наверное, следующая фраза покажется отчасти глупой, а отчасти наивной, но это так: Тугузов, несмотря на то, что является чеченцем до мозга костей, вместе с тем является представителем русской поэтической школы. И это вовсе не потому, что он пишет на русском языке – сколько мы знаем тех, кто пишет на русском… и только. Тугузовская поэзия вобрала в себя все самые лучшие соки русской поэзии, начиная с Золотого века, продолжая Серебряным, лирикой военных лет (1941-45гг.) и далее, и далее…

Плескалась гладь серебряной реки,
Прозрачная от льющегося света,
И звезды, как большие мотыльки,
Плескались в ней до самого рассвета.

(«Шесть звонких струн. Мелодия души»)

Во всей этой гамме звуков и слов – плескалась гладь, серебряная река, льющийся свет, звезды и мотыльки – нет ничего «чеченского». В этой поэтической коллаборации сосредоточена русская силлабо-тоническая школа, начиная с ХIХ века, и весь ХХ-ый (Лермонтов, Плещеев, Фет, Суриков, Бунин, Есенин, Пастернак, Рубцов…) А порой поэт может отправить своего читателя в далекие дебри Гугла в поисках значения того или иного слова. В стихотворении, посвященном Луле Жумалаевой, читатель споткнется о слово «зане»: Пускай уж воет волк и сонная волчица / Подхватит скорбный вой и громко вскрикнет птица. / Над Родиной глухой – пусть плачет через силу, / Зане родная дочь твоя сошла в могилу. /
В стихотворении 2016 года (да, Тугузов все свои стихи датирует, и это замечательно) поэт приводит грустную картину – преддверие войны и разлуку:

Знобило. У вашей калитки
Мне стало немного теплей.
А мимо, как будто улитки,
Шли толпы усталых людей.

У памяти все дорогие,
От близких друзей – до врагов,
А мы молодые такие,
Стояли на стыке веков…

И тут же в памяти всплывает другая грустная картина из есенинской «Анны Снегиной»:

Когда-то у той вон калитки
Мне было шестнадцать лет,
И девушка в белой накидке
Сказала мне ласково: «Нет!»

Далекие, милые были.
Тот образ во мне не угас…
Мы все в эти годы любили,
Но мало любили нас.

И тут дело не в том, что и там и тут поскрипывает калитка, и даже не в том, что и по сюжету две эти поэтические истории чем-то схожи – у Есенина тоже преддверие войны и всеобщего хаоса на пару с разлукой. Оldschool Тугузова носит подсознательный характер, но вместе с тем эта самая подсознательность не случайна, она в первую очередь – плод той самой русской поэтической школы, в которой Тугузов как поэт учился очень усердно. Наверное, в том числе и это самое имела в виду поэт Марина Саввиных, когда писала в предисловии к сборнику «Пленник пламенных звезд»: «Давненько не встречала я у наших русских поэтов столь чистой, внятной, празднично яркой, ироничной и опрятной русской речи, как у чеченца Асламбека Тугузова». Чистая, внятная, празднично яркая, ироничная и опрятная речь чеченца Тугузова, к примеру, выглядит так:

Меня такая мысль гнетет,
Слагаясь в стих невольно:
Когда умрет мой старый кот –
Мне будет очень больно.

Когда свернувшийся в клубок
Лежит он на диване,
Я знаю, что не одинок
В моей пустой нирване.

…Бывает, разойдутся днем
Домашние куда-то,
А я сижу с моим котом,
Беседую как с братом.

Он строго смотрит на меня,
Как будто понимает,
Про что ему толкую я
И что меня терзает.

…Сияй же пламя желтых глаз,
Моргай кошачье веко.
Не рвись мистическая связь
Кота и человека.

По мере погружения в поэтический океан Асламбека Тугузова читатель то тут, то там натыкается на кораллы и жемчуга, состоящие из аллюзий, реминисценций и ретроспектив, что в свою очередь придает его поэзии постмодернистский характер. Нет, Тугузову как поэту не присуща эклектика, он не смешивает стили, не устраивает поэтические загадки и шарады, не нарушает он также и нормы словообразования, сочетаемости, грамматики, орфографии, пунктуации и пр., то есть, все у него по правилам и канонам, а самое главное, автор в его поэзии «не умер», наоборот, его голос звучит ясно и четко, как натянутая струна, но, вместе с тем, его поэзия интертекстуальна, она вбирает эпохи, отсылает к различным поэтическим школам, конкретным авторам, историческим и культурным эпизодам или даже к сводкам криминальных новостей современной России, временами присутствует эпатаж, ирония соседствует с черным юмором:

В культурной столице России,
В квартире, как старый бандит,
Прищурив глаза голубые,
Профессор усталый сидит.

…Нет в жизни ни смысла, ни фарта,
Нет скрепов и нету любви.
Забрызган сюртук Бонапарта
И ворс панталонов в крови.

А утром светило науки
Приходит к холодной реке,
И нежные женские руки
Томятся в его рюкзаке.

…Логичный и чем-то нелепый
Финал, и кромешная тьма.
Ах, эти духовные скрепы,
Ах, горе от мрака ума.
(«В культурной столице России»)

Томно-романтичный и грустный лермонтовский мотив – Выхожу один я на дорогу; / Сквозь туман кремнистый путь блестит; / Ночь тиха. Пустыня внемлет богу, / И звезда с звездою говорит. / – у Тугузова в стихотворении 2000-го года приобретает апокалиптическое звучание:

Выхожу один я из подвала,
Старый двор воронками изрыт.
В небе свет ракеты, темно-алой,
Мне о смерти близкой говорит.

Как на сцене дикой пантомимы,
Бьются тени мрака и огня,
И земля, окутанная дымом,
Громко кличет, может быть, меня.

Вот иду, несу свою тревогу,
Рядом что-то рвется и горит.
Здесь давно никто не внемлет Богу,
И звезда с звездой не говорит…