Рассказ
Поколению Шамсы Исхаковны
Афашоковой-Таппасхановой
Увидев, что они повернули к их дому, Евдокия, не дойдя до хлева, куда шла с ведром, тотчас бросила его и помчалась назад, в хату. Пронеслась мимо ничего не понимающей свекрови, отправлявшей в печь чугунок с картошкой. Дальше она направилась прямо к окнам, сорвала ситцевые занавески, затем перешла к кровати, сгребла в охапку подушки и так же быстро пронеслась мимо бабки Степаниды – своей свекрови.
– Дуся, чего это ты, а? – тревожным, но громким голосом спросила та.
Евдокия все так же быстро и молча прошла мимо и, подставив табуретку, сняла висевшую в углу икону, заодно и полочку. Комната тотчас же приняла сиротливый вид, отчего бабка Степанида невнятно запричитала, догадываясь о поступке своей снохи.
– Да побойся Бога, чай, ведь тоже люди…
– Какие люди, какой Бог?! Людоеды, убийцы сущие, сама ведь слышала, что Тимофей-рябой говорил о них! Я-то думала, не приведет их к нам ваш брательник, Василь Тихонович, а они уж тут…
Женщина, наконец, вынесла керосиновую лампу и рушник, который всегда был на полочке в углу, под иконой.
Оставленные без занавесок окна дорисовывали невеселую картину близкой весны: лежавший местами мартовский снег, куча собранного за зиму навоза у самого хлева, раздерганный стог сена, торф, прикрытый камышом, которым еще топили печь.
Бабка Степанида вспомнила, как на днях заходил Василий, младший брат, единственный из пятерых, оставшихся в живых из некогда большой и дружной семьи Тышенковых. Поговорив о вестях с фронта, о том, что победа не за горами, он перешел к разговору о предстоящей посевной и затяжной весне. Дошел и до фуража, которого осталось не так уж много, и в который раз за вечер попросил Дусю экономней относиться к этому фуражу, чтобы скот к весне не отощал вовсе. Тогда же посетовал, что новая забота у него как у председателя: на подходе баржа со спецпереселенцами. Распределяются они по хозяйствам, подводы до пристани готовит и председатель соседнего хозяйства – Алдаяр.
– Бог знает, какие они люди, коль Гитлеру подсобляли, как говаривают, – тихо заметила тогда бабка Степанида.
– Вот именно – говаривают, – многозначительно заметил Василий.
– А вчерась Зайрат, соседка, захаживала и тоже рассказывала, что видела их-то. Она в районе была по делам сельсоветским, так вот она говорит, что смотреть-то на тех горемычных без слез нельзя. Худые да оборванные, одни дети, женщины да старики. Видела она, как у одной женщины все не могли забрать сверточек с мертвым ребеночком, она прикладывала его к груди, как живого, да убаюкивала все. А когда все ж забрали ребеночка, она так страшно зарыдала, едва на ногах устояла, и не устояла бы, не подхвати за плечи какой-то паренек, из своих. Уж потом сидела, как незрячая, с открытыми глазами, и так неестественно прямо держала голову да спину… Погрузили ее на подводу, а уж в какое хозяйство повезли горемычную, Зайрат не знает…
Все это слышала и Евдокия, и то, что распределяют их по дворам в соседних селах, и что дойдет и до них.
Наутро, когда бабка Степанида вышла в сенцы, увидела за дверью топор. Решив, что это дело Гошкиных рук, она чуть позже принялась отчитывать внука. Сероглазый мальчуган на полном серьезе в который раз твердил:
– Баба, да мамка с вечера занесла…
Старая женщина перекрестилась со словами:
– Неужто, господи, их грех так велик… и поедают себе подобных, как сказывают… Прости их, грешных, господи… поди не ведают… – шептала она.
Громкий стук и такой же громкий голос оторвал старую Степаниду от ее невеселых дум.
Продолжение читайте в журнале «Вайнах» №.3. 2025
