Рассказ
Мы родились той ночью,
Когда щенилась волчица,
А имя нам дали утром,
Под барса рев заревой,
А выросли мы на камне,
Где ветер в сердце стучится,
Где снег нависает смертью
Над бедною головой…
(Из старинной
чеченской песни)
Старший помощник начальника Веденского округа подполковник князь Добровольский только что вернулся из Грозного, куда его вызывали по делам неуловимого абрека Зелимхана. Едва успел князь снять с головы фуражку и стянуть с рук перчатки, как к нему в кабинет вошел ликующий пристав Чернов с докладом о поимке «разбойника Зелимхана».
– Не может быть! – Князь даже привстал с кресла.
– Так точно, господдин поддполковник! Всего лишь в двести рублей обошелся. Ночью спящего накрыли. На хуторе Эскиевых. Разом накинулись, связали и доставили. Сопротивлялся ужасно! Поставили усиленную охрану до вашего возвращения, – докладывал Чернов.
– Связан? – спросил князь, улыбаясь.
– Так точно, господдин поддполковник! По рукам и ногам!
– Ведите! Ведите меня, голубчик, к нему!.. Ведите, дорогой вы мой!..
Взяв со стола фуражку, князь большими шагами направился к выходу. Капитан услужливо открыл дверь и посторонился, пропуская начальство.
…Арестованный полулежал в углу камеры на куче соломы. Голова была опущена на грудь. Лицо прикрывала черная мохнатая папаха.
– А-а-а… попался, голубчик!.. Ну, харачоевский бандит! Так кто кого? А-а? Ха-ха-ха!.. Теперь я тебя, голубчик!..
Арестованный с трудом поднял голову и взглянул на вошедших. Лицо его было в ссадинах. На правой щеке виднелась струйка запекшейся крови. Очевидно, взят он был не так уж и легко! Князь осекся. Наклонившись к лицу лежащего и быстро выпрямившись, оторопело обернулся.
– Эт-то что такое, господин капитан?! Эт-то кого же вы мне подсовываете?! – сверкнул он глазами на самодовольно улыбающегося Чернова. – Кого, я вас спрашиваю?! – закричал князь.
– Как… это кого… господдин поддп?..
– Молчать!.. Кто ты такой? – повернулся он к арестанту. – Как тебя зовут?.. Имя твое как?.. Понимаешь, о чем я спрашиваю?
– Понимайш… Мой имя ест Зелимхан… – еле ворочая пересохшим языком, проговорил лежащий.
– Какой ты, к чертовой матери, Зелимхан?! – заорал Добровольский.
– Уй, зичем так? – пошевелился абрек, пытаясь выпрямиться.
– Я еще раз спрашиваю тебя, собака, кто ты?!
– Я отвечай: Зелимхан…
– Что ты мне голову морочишь, скотина!.. Что я, Зелимхана не видел, что ли?
– Ты видал дургой… Харачоевски Зелимхан… Я ест дургой Зелимхан… Понимайш?
– Какой другой Зелимхан…
– Гелдагинойски Зелимхан… понимайш?
– А-а, скотина!.. Зелимхана, видите ли, мне поймали!..
Пристав не понял, кого обругал подполковник – арестанта или его.
– Кукиш с маслом поймали вы, господин капитан!.. Короче, – передохнул князь, – вернете деньги в казну!..
– Но, господдин поддпол…
– Никаких «но»! Вернете в казну двести казенных рублей, господин капитан! Баста! Все! Можете быть свободны! – князь, несмотря на свою тучность, быстро взбежал вверх по ступенькам, прочь из сырой камеры.
Чернов еще раз глянул на лежащего, словно ожидал от него сочувствия. Выпятил губу и развел руками.
– Не понимаю… ничего не понимаю… – проговорил он, направляясь к выходу.
– Ишто, Чернов, мал-мал ошибка получился, да? – хрипло рассмеялся вслед ему Зелимхан Гелдагиноевский.
***Князь был не в духе. Давеча он обещал начальнику округа, что, с божьей помощью, в течение месяца изловит этого разбойник Зелимхана и живым или мертвым доставит в Грозный… Изловили… доставили… как же…
– Быдло! Пся кревь!.. – вслух воскликнул он. Поднялся и стал расхаживать по комнате. Под тяжелыми шагами грузного князя в такт его ходьбе скрипели половицы. Князь был в препаршивом настроении… Да и какое, к черту, могло быть настроение?! Ведь тот, кто указал Чернову на этого Гелдагиноевского Зелимхана прекрасно знал, что это не харачоевский бандит… Вот бестия! Как мальчишку обвел этого Чернова! Попался на удочку, болван!.. Ведь этот гелдагиноевский бандит и червонца не стоит. Ну ничего, капитан как миленький вернет деньги… Пся кревь!..
Неделю назад, по пути в Грозный, подполковник встретил брата этого харачоевского бандита… Как его (имена у них – язык можно сломать)?.. Сор… Сон… Солт…мурада. Потребовал отдать берданку, что висела у того за спиной. Куда там! Огрызнулся и ускакал, лишь только князь привстал в коляске! Дважды выстрелил в него князь, да, жаль, промазал… А этот братец его – наглец, на днях прислал письмо с угрозами, требуя, чтобы я прекратил гонения на его родственников и близких. Быдло!.. Еще грозится! А, чего доброго, и впрямь всадит пулю в лоб! Ему-то что стоит…
Князь перекрестился и… смачно выругался, но, опомнившись, оглянулся на дверь спальной комнаты жены.
– Ты уже на ногах, мон шер? – вышла из спальни Мария Петровна.
– Да, мой друг… Понимаешь ли… заботы… эта чертова… прости, пожалуйста, служба…
– Понимаю, мон ами, понимаю, – улыбнулась княгиня.
Князь любил свою жену не только за красоту, ему льстило и то, что она потомок князей Радзивиллов. Он любил ее самозабвенно, потакая любым ее прихотям и капризам. Но Мария Петровна не питала особых чувств к мужу. Их брак был заключен по расчету.
Дочь разорившегося графа Ямпольского, Мария Петровна, была выдана за богатого князя Добровольского вопреки ее желанию…
– Ты чем-то расстроен, друг мой? – спросила княгиня, поправляя перед овальным зеркалом волосы.
– Поневоле расстроишься, когда от тебя требуют почти невозможного. Его превосходительству легко приказывать… А каково выполнять?! Но это его не касается: «Достать живым или мертвым!» Да где его, негодяя, достанешь?! Поди сыщи его в этих проклятых горах и лесах! – говорил князь, расхаживая по залу крупными шагами.
– Кушать подано, Ваш высокородь! – доложил появившийся в дверях денщик Федор.
***Поздно вечером засыпающего на своем жестком ложе гелдагиноевца разбудила загремевшая дверь камеры. Открыв глаза, он слегка приподнял голову. Перед ним опять стоял пристав Чернов.
– Ну что? Успокоился? Так-то, брат, – вздохнул пристав. – Руки, наверное, отекли… Но сам же виноват. Зачем надо было так сопротивляться?.. Против силы, брат ты мой, не попрешь. Так-то.. Д-да… ну ладно, давай развяжу, – присел он на корточки перед Зелимханом. – А ну-ка повернись… Вот так… Э-э, брат, да они у тебя опухли уже!.. Так, чего доброго, занеметь могут. Это, брат ты мой, негоже… Смотри, как этот стервец фельдфебель затянул тебе их! Ну вот, – отбросил он в сторону путы, которыми были стянуты руки и ноги абрека. – Так-то будет лучше. – Он выпрямился. – Ты растирай их… руки-то, говорю, растирай… Вот так, вот так, – показал он на своих руках. – А то, брат, и до беды недалеко… Растирай, растирай хорошенько…
И пока абрек растирал затекшие конечности, Чернов стал нервно шагать по камере из угла в угол. На некоторое время наступила тишина. Не слыша звука голосов, в камеру заглянул рыжий, похожий на откормленного бугая стражник.
– Пшшел вон, болван! – прикрикнул Чернов. Рыжий, козырнув, быстро отступил в коридор.
Чернов, подойдя к двери, приоткрыл ее и, убедившись, что стражник находится в другом конце коридора, плотно прикрыл ее за собой.
– Вот что, брат, – начал Чернов. – Ты домой… на свободу хочешь?
«Ага, значит, хочет мне что-то предложить…» – мелькнуло в голове абрека.
– Почему не хочешь? Конечно, хочешь, – ухмыльнулся Зелимхан, сверкнув глазами.
– Пять дашь? – протянул Чернов растопыренную ладонь.
– Ишто пят? – не понял чеченец.
– Ну, пятьсот сом дашь? – блеснул пристав «знанием» чеченского языка.
– Петсот сом? – гелдагиноевец, улыбнувшись, покачал головой. – Эсли мине бил би петсот рубли, я би абрек нэ бил… Я би говар покупал и, как купец Носов, шурум-бурум торговал… Откуда бедни чичен петсот рубли?..
– Ты что, не понимаешь, что я тебе за них предлагаю? Свободу! Понимаешь, сво-бо-ду!.. Айда, пошел ко всем матер… опять гулять, разбойничать, черт бы тебя, прости господи, побрал! – Чернов быстро и мелко перекрестился. – Понимаешь?..
– Мине эта понимайш. Только нэ понимайш, аткуда мине петсот рубли. Я – бедни чичен. Понимайш?
– Вот собачье отродье! Я же тебе, изверг ты этакий, свободу предлагаю… Свободу – тебе, разбойнику, головорезу!.. На свой страх и риск, бежать предлагаю. А ты заладил – «откуда бедни чичен». Знаем мы вас, «бедных!» Небось есть где-то тайник, в тайнике том деньжата и золотишко награбленное, – покачал он пальцем перед своим носом. – Ну так как же? Договорились? – наклонился Чернов, вновь показывая свою пятерню.
– Нэт! – покачал головой чеченец – Нэ дагаварылыс. Нэту петсот рубли. Нэту, – развел он руками, глядя смеющимися глазaми вверх на оторопевшего пристава.
– Значит, ты не знаешь, что тебя ожидает, несчастная скотина! Если тебя не повесят, то, в лучшем случае, сошлют на каторгу. А ты знаешь, что такое государева каторга? Это Сибирь, это рудники, это кандалы и, в конце концов, – собачья смерть, без панихиды, а тем более – попов… Тьфу, ты, черт! – вновь перекрестился пристав. – Какие у них, гололобых, панихиды, а тем более – попы…
– Понимайш. Сибир тоже луди есть… Што Бох написал, то будит и дома, и Сибир…
– Скажите, какой философ! Ну, брат ты мой… да ты, оказывается, больше скотина, нежели я предполагал, – пристав вновь стал мерять шагами пол камеры. – Ну ладно, – резко остановился он около лежащего. – Бог с тобой, не пятьсот, а четыреста, – показал он руку, загнув большой палец.
«Э-э, да с тобой можно сторговаться», – удовлетворенно подумал абрек, а вслух произнес:
– Ти што, Чернов?.. Четыреста рубли, што ли?
– Ну да, всего четыреста, – оскалил зубы пристав, – четыреста сом, и ты айда пошел ко всем… домой… договорились?
– Нэт, нэ дагаварылыс, – покачал абрек головой. – Нэту четыреста рубли… Хьо велла вуьйсила со, эсли ест мине четыреста рубли! Нэту, –развел он руками, – Бил би денга, я тебе и даром оддавал би четыреста рубли…
«Вот, бестия, заладил… Нету да нету… Неужели и вправду придется внести в казну свои двести рублей, которые пришлось отдать за поимку этой собаки? – размышлял Чернов.
– Легко сказать – внести. Понимаю, если проигрываешь в карты, пропиваешь, ну… теряешь, в конце концов. А здесь – за здорово живешь возьми и выложи ни с того ни с сего двести рублей! Нет, что бы там ни было, надо выудить их у этого гололобого, – зло скосил пристав глаза на абрека, который сидел, упершись спиной в прохладную стену камеры. – Хитрит, бестия, хитрит, скотина! Не может быть, чтобы за столько лет разбоя и грабежа он не накопил кой-какой капиталец на «черный день».
Вновь остановившись рядом с лежащим, Чернов машинально вынул часы и, глянув на циферблат, оттопырил нижнюю губу:
– Те-те-те! Уже четверть третьего ночи… Ну и заговорился с тобой, брат ты мой! И времени не заметил… Ну да ладно. Ты до утра хорошенько подумай над моим предложением. Ведь не хочешь же ты и в самом деле быть заживо погребенным на каторге, если тебя, соколика, не вздернут вместо этого посреди площади. Ты понял меня, брат ты мой?
– Понал, понал, барат ты мой, – абрек тряхнул головой и рассмеялся вслед уходящему из затхлой камеры приставу. – Скотина!
***Перед тем, как пойти на службу, Ибрагим-Бек зашел к дяде. Старик, совершив утренний намаз, сидел на молитвенном коврике, перебирая четки. Губы его шевелились, шепча слова молитвы.
– Ла иллаха иль Аллах! – громко произнес старик и, не прерывая молитвы, дал знак племяннику подождать, кивнув на стул. Но Ибрагим-Бек остался стоять, заложив руки за спину. Наконец, кончив молитву и проведя руками по лицу, Сапай встал:
– Ну что, на государеву службу отправляешься? – улыбнулся старик, надевая шлепанцы. – Это хорошо… хорошо, что ты вернулся домой и при деле. Надеюсь, начальство не очень допекает тебя службой?
– Да нет… Работа у меня не сложная… только… – замялся Ибрагим-Бек…
– Ну что там у тебя? Что тебя не устраивает? Или опять в журналистику потянуло?
– Да нет… Но, видишь ли, дядя… не моя это работа… Какой из меня начальник тюрьмы…
– Да, но ведь основная твоя работа – делопроизводство, – сказал Сапай, натянув сапоги и опоясываясь наборным ремнем с кинжалом.
– Ты же знаешь, что Добровольский возложил на меня и обязанности надзирателя… А это мне не по душе… Не могу видеть, как мучаются, томятся люди в сырых камерах… Особенно не по себе бывает во время допросов…
– А что, неужто и рукоприкладство допускают? – спросил Сапай, меняясь в лице.
– Бьют! Бьют, беззащитных… безоружных… И сам князь… Даже за бороды таскает, дергает… Трудно мне, дядя, все это видеть и молчать… Боюсь, как бы не сорваться! – Ибрагим-Бек невольно сжал кулаки. На скулах заходили желваки.
– Ты что?! Не смей даже думать об этом! Я тебе запрещаю вмешиваться в такие дела… Служба есть служба! Понял? Не вечно тебе быть делопроизводителем и надзирателем. На днях буду в городе… Я поговорю с его превосходительством… Ну а теперь, – старик улыбнулся, сверкнув зубами, – кру-у-гом! И на государеву службу… ша-а-гом… аррш!
Ибрагим-Бек, улыбнувшись, выпрямился, круто повернулся на месте и, щелкнув каблуками, толкнул дверь носком сапога.
***Каждое утро в сопровождении стражника двух-трех арестантов отправляли с лошадьми на водопой. Начальник тюрьмы выбирал для этого людей по своему усмотрению. И арестантов, и охрану к ним. Кое-кому из начальства это не нравилось. А пристав Чернов отметил это обстоятельство в своем рапорте на имя начальника округа. Отметил как самовольство надзирателя. Но подполковник Добровольский смотрел на эти действия молодого подчиненного сквозь пальцы. Князь не видел в этом ничего предосудительного. Да и со старшим Бакараевым князь был в приятельских отношениях.
Отставной лейб-улан, кавалер Золотого Оружия, герой Шипки. Встречался с покойным государем. Да и одиссея у него интересная. Отец его воевал против русских. Был, кажется, наибом. Воевал даже после пленения имама Шамиля. А сын его, этот самый Сапай, в числе некоторых других ребенком был взят русскими аманатом. Отдан в военное училище. По выходе определен в лейб-уланский полк, стоявший под Петербургом. Служил в дворцовой страже. Любимец женщин. Его принимали в лучших домах столицы… Проявил себя в турецкой кампании на Балканах. Был комендантом крепости. Вышел в отставку героем. А брат Сапая, говорят, по подозрению в убийстве пристава был тринадцать лет на каторге в Томской губернии… Да, хоть роман пиши на манер Бестужева-Марлинского.
Но он, потомственный шляхтич, ничуть не идеализировал остальную массу «этих азиатов». В каждом из них он видел разбойника, готового в любую минуту нанести удар кинжалом… В ежовых рукавицах надо держать это быдло. Наказывать за любое непослушание! Сечь на площадях публично!!! А это ведь самый большой позор для них! Ха-ха-ха!.. Надо вызвать дополнительно войск, пополнить гарнизон… Начать планомерное прочесывание лесов. Усилить наблюдение за домом этих разбойников из Харачоя. Не может быть, чтобы они не наведывались домой, хотя бы за припасами. Надо… надо, черт подери, кончать с этим осиным гнездом, будоражащим край! Изловить бы главного бандита, этого Зелимхана, а остальные так уж и опасны. Даже могут сами сдаться. Надо на днях съездить в город. Еще раз поговорить с начальником округа…
Глубоко вздохнув, князь позвонил в небольшой колокольчик, лежавший на письменном столе. В дверях появился дежурный.
– Приведи-ка мне, голубчик, арестованного… а-а-а… как его… – князь придвинул к себе список арестантов и пробежал по нему взглядом, отыскивая нужную фамилию…
***Ибрагим-Беку в то время было двадцать три года. Не по своей воле служил он в управлении начальника Веденского округа. Он приехал домой сразу после окончания грозненского реального училища. На второй день – прямо к дяде, с детства заменившему ему и его брату Азизу отца.
– Ну, что думаешь делать дальше? – улыбнувшись, спросил старый поручик, с довольным видом оглядывая стройного, возмужавшего племянника.
– Хочу поехать в Петербург… В университет думаю поступить, на медицинский факультет…
У старого служаки брови поползли вверх. Лицо начало залипать багровой краской. Рука, лежавшая на колене, сжалась в кулак.
– Вот это да-а… Вот это обрадовал!.. Никак не ожидал. Ха-ха-ха! – рассмеялся он нервным смехом. – Ничего себе – будущий медик! Уездный лекарь, как говорят в России. Да знаешь ли ты, ведомо ли вам, милостивый государь, что в нашем роду было шесть офицеров?! Шесть офицеров, которые прошли через все испытания войны и не уронили чести своего рода, сохранили высокое звание воина доблестной русской армии! Так вот, ты должен быть седьмым, – старик перевел дыхание, бросил на стол четки, которые до этого перебирал. – В юнкерское пойдешь! Понял?! Офицером тебе надо быть… Офи-це-ром! – хлопнул он ладонью по столу.
– Нет, дядя, не хочу я быть офицером. Если же тебе хочется, чтобы я непременно служил в армии, то там ведь и врачи служат. После окончания университета и пойду…
– Нет, черт возьми!!! Нет! Ты должен стать кадровым офицером! Я не хочу, чтобы мой племянник числился даже в армейских лекарях… Только офицером! Понял?!
– Я понял твое желание, но я не буду… я не хочу…
– Что-о? Ты еще перечить вздумал? Кру-гом!
Ибрагим-Бек послушно повернулся. Сапай схватил со стены витую плеть…
Удары сыпались по спине, защищенной лишь белой полотняной гимнастеркой. От каждого удара Ибрагим-Бек вздрагивал и в кровь кусал губы, стараясь не вскрикнуть. На гимнастерке проступали влажные полосы, появлявшиеся после каждого удара… В это время зашел сын Сапая – четырнадцатилетний Алауддин, любивший больше, чем родного своего, двоюродного брата Ибрагим-Бека. Удивленный, не веря своим глазам, он на мгновение замер. Впервые видел он таким отца. С криком:
– Дака! Не надо! Не бей его! Меня… лучше меня побей! – он бросился между отцом и братом. – Прошу тебя, Дака… прошу, не бей! – кричал он дрожащим голосом, подставляя руки под удары, предназначенные брату. Побледневшего Алауддина трясло, как в лихорадке. Но физически боли он не чувствовал. Ему было больно и обидно за брата и отца, которого он привык видеть всегда уравновешенным и добрым…
– Пошел прочь! – наконец выкрикнул старый поручик и свирепо посмотрел на обоих.
После первых ударов Сапай уже заметно остыл, но для «порядка» продолжал стегать племянника, в душе сожалея, что дошел до такой крайности. Ведь в полку он слыл либералом. Ни разу не позволил себе обидеть нижний чин. А здесь… родного племянника!.. И сын еще увидел!..
– О Аллах! Прости меня и вразуми его! – упал он на покрытую ковром тахту и с сожалением взглянул на дверь, в которую те вышли.
…На второй день Ибрагим-Бек исчез из дома. Его искали. Через несколько дней объявили розыск через полицию. Но – тщетно. В Чечне его не нашли. Лишь спустя три недели из Тифлиса пришла телеграмма, которую первым получил Алауддин и подал отцу: «Не волнуйтесь тчк Ибрагимбек у нас тчк Чавчавадзе тчк». Это несколько успокоило.
– Я поеду к нему… за ним, – поправился Алауддин.
– Сиди хоть ты дома, – сдерживая волнение, произнес Сапай.
Там, в столице Грузии, в газете «Кавказ» проработал Ибрагим-Бек несколько лет. Акакий Церетели, Важа Пшавела, Илья Чавчавадзе… Они привили ему любовь к журналистике и стали его первыми наставниками на этом нелегком, но интересном поприще.
Живя у Чавчавадзе, которому он доводился внучатым племянником по женской линии, Ибрагим-Бек впервые по-настоящему узнал грузинскую литературу, проникся к ней любовыо. Выучил грузинский язык. Думал полностью посвятить себя журналистике. Неожиданная телеграмма: «Дядя тяжело болен. Срочно выезжай», – заставила его бросить работу в журнале и вернуться домой. И вот теперь… Нет, так продолжаться долго не могло. Его вновь тянуло туда, к друзьям. Хотелось писать. Писать было о чем…
Зелимхана Гелдагиноевского, ушедшего на хутор за кое-какими припасами, ни в ту ночь, ни на другой день так и не дождались. Стало ясно: случилось что-то неладное, непредвиденное… Лишь на четвертый день узнали, что гелдагиноевца захватили врасплох. Эту весть принес им подросток, сын Эскиевых.
– Ну, значит, и нас будут искать, – вздохнул Гушмазуко, отец Зелимхана. – Будут прочесывать села и хутора… Эскиевым тоже, наверно, спасибо не скажут.
– Ищут, уже ищут, – подтвердил мальчик. – Весь дом обыскали. Отец скрылся… Искали и его… Все в доме перевернули… Кололи штыками кукурузные скирды. А теперь вас, говорят, ищут у ингушей.
– Что ты сказал? У ингушей? – спросил Солтмурад.
– Ага, там… Столько солдат из Грозного, говорят, выехало. Возьмите, отец велел передать вам это, – протянул мальчик большой сверток. – Еле дотащил… Ну, мне пора…
– Не побоишься один? – улыбнулся Гушмазуко.
– А чего мне бояться? – озорно сверкнул глазами мальчик, и рука его легла на рукоять маленького кинжала.
– Молодец! – улыбнулся Зелимхан. Сунув руку в карман бешмета, достал оттуда серебряный рубль и протянул вестнику. – На, купишь себе сладости.
«Они здесь, рядом с крепостью, а их ищут далеко, совсем в другом месте. Это, наверно, Зелимхан Гелдагиноевский направил их по ложному следу. Молодец! Не подвел», – думал старый Гушмазуко.
– Волк!.. Настоящий волк! – проговорил он вслух, помешивая угли в костре.
– Волк-то он волк, – понял Зелимхан мысли отца. – Но после того, как он хотел обидеть тех двух бедных казаков, не очень я ему доверяю.
– А откуда ты знаешь, что те казаки были не из богатых? – Гушмазуко сверкнул глазами на сына.
– А разве богатый человек, тем более казак, плакал бы из-за пары кляч? Нет, Гуша. Нельзя таких обижать.
– «Нельзя», «нельзя»! Что ты понимаешь в этом? Я – старый волк, знаю, как эти гяуры относятся к нам, чеченцам… Знаю. Ты вспомни тюрьму, где мы сидели. Разве ты забыл, как они издевались над нами? Забыл, как этот Добровольский дергал за бороду твоего деда? Да, есть гяуры и среди чеченцев! Есть! Я не выделяю их. И не дай Бог, чтобы кто-нибудь, даже из них, стал на нашем пути! Не дай Бог! Патронов не хватит – на кинжал возьму. Кинжал выбьют – зубами глотку перегрызу! До смерти не забуду унижений, которые перенес в Веденской крепости и в грозненской тюрьме!
– А ты вспомни, Гуша, разве в грозненской тюрьме сидели только одни чеченцы? А что нам говорили эти самые… как их… политические?.. Русские те, помнишь? Революция! Это значит – царя скинуть… Помнишь? Свобода, братство народов… Революция! Когда она будет, эта их революция?
– Говорили, что уже что-то такое было и в Петербурге, и в Москве, и еще где-то… А что из этого вышло? Э-э, пустяки все это!
– Нет, Гуша, если поднимутся все народы… Если… О-о, перед такой силой ни одна власть не устоит!
– Если поднимутся… А кто их поднимет? Ты, я или этот сопляк? – кивнул он на суетящегося около костра Солтмурада. – Пока они поднимутся, нас всех здесь перебьют, как кур… Но не-ет! Так легко им Гушмазуко, сын харачоевского Бахо, не дастся! Ладно, хватит… На всякий случай, надо выбираться отсюда.
– Зелимхана после допроса обязательно повезут в город, – проговорил Солтмурад, взглянув на Зелимхана. – Представляю, как его будет пытать эта свинья Добровольский…
– Это ты правильно заметил, – прищурив глаза, Зелимхан провел ладонью по лицу. – Да-а, его повезут в город, – повторил он, будто разговаривая сам с собой. – Повезут… но…
– Ну, что там долго думать?.. Надо отбить его – и все тут! – заключил нетерпеливый Гушмазуко.
– Ты, Гуша, всегда опережаешь мои мысли, – улыбнулся Зелимхан.
– Да, но большой ли будет конвой? – глянул старик сначала на старшего сына, а затем на Солтмурада.
– Кто его знает, – Зелимхан пожал плечами. – Мы еще не знаем, когда его повезут… Да и повезут ли еще одного? Может, их этапом поведут…
– Короче говоря, надо сторожить дорогу. Главное – сразу же убрать начальника конвоя, а остальные сами разбегутся. Отсюда снимемся ночью… Шалаш нужно разобрать и раскидать ветки. Костер забросать землей, чтобы и следа нашего не осталось. Нельзя, чтобы Зелимхана заточили в тюрьму или сослали в Сибирь. Ведь он наш товарищ. Устроим засаду на повороте, недалеко от Беноя…
– Можно и там, Гуша, но я знаю другое место, очень удобное для засады. Возле родника… Если идти отсюда, то – с левой стороны, на склоне… Там заросли кизила и огромные валуны… По-моему, там будет удобнее…
– Ну что ж, волчонок, посмотрим и это место. Время еще есть, – согласился Гушмазуко, поправляя папаху.
***…Солнце клонилось к закату. Совершив омовение, Гушмазуко расстелил бурку для предвечерней молитвы. Но не успел он встать на бурку и повернуться лицом к югу, как острый слух Зелимхана уловил невдалеке, с правой стороны, хруст сухой ветки. Молниеносно прыгнув за ствол кряжистого дуба, он вогнал патрон в патронник.
Поняв его маневр и схватив с земли берданку, Солтмурад бросился за угол шалаша. Положив руку на кобуру шестизарядного револьвера, опустился на корточки за кустом стоявший рядом старый Гушмазуко.
– Пока не узнаем, кто это, не стреляйте! – шепотом приказал он. Сыновья согласно кивнули.
Секунды казались часами. В такие моменты мысли невольно обращаются к Богу… Губы на всякий случай шептали Ясин.
– Если их много, будем без шума отходить… Без надобности не стреляйте! – донеслось до Зелимхана и Солтмурада новое приказание отца.
В ту же минуту над кустами, росшими метрах в двадцати, показалась черная папаха, а затем и голова ее обладателя.
– Да это же Зелимхан! – обрадованно воскликнул Солтмурад и, выскочив из-за шалаша, бросился навстречу идущему.
– Вот глупец! Куда ты выскакиваешь? Откуда ты знаешь, с кем он идет… Один он или нет… – вкладывая револьвер в мягкую горскую кобуру, проворчал Гушмазуко.
Но Солтмурад сходу обнял гелдагиноевца и, оторвав его от земли, как мальчишку, закружился вместе с ним на месте.
– Вот дурень! – опять недовольно проворчал отец.
Глянув на него, Зелимхан усмехнулся. Он понимал отца, но молодость есть молодость. А Солтмурад был еще сравнительно молод…
Выйдя из своего укрытия, Зелимхан вынул патрон из ствола винтовки.
– Да ты откуда взялся?! – улыбаясь, шагнул он навстречу другу. – Ты что, сбежал?
– Постой… дай сначала напиться и отдышаться.
Большими глотками выпив из медного ковша воды, гелдагиноенец вытер рукавом изодранной черкески губы.
– О Аллах! – воскликнул он. – Мы снова вместе!
– Ну, садись, отдохни и поешь, пока я закончу намаз, который ты мне чуть было не сорвал, – сказал Гушмазуко, снова становясь на разостланную бурку. – Дайте человеку поесть, – он вновь повернулся лицом к югу.
– Ну, давай садись, перекуси, – засуетился Солтмурад, доставая из шалаша еду.
Улыбаясь, гелдагиноевец глядел то на него, то на своего тезку.
– Да-а, здорово они тебя, – усмехнулся Зелимхан, глянув на ссадины и синяки на лице.
– Э-э! Пустяки! Главное, что мы снова вместе…
– Ну, ладно, ешь, расскажешь все, когда Гуша кончит намаз, – хлопнув его по плечу, улыбнулся Зелимхан.
***– Ну, рассказывай… Как ты вырвался?.. Сбежал, что ли? – спросил Гушмазуко, надевая на мягкие ичиги чувяки.
– Дали возможность сбежать… Помогли…
– Как это – дали возможность? Кто тебе помог?
– Ибрагим-Бек…
– Какой еще Ибрагим-Бек? – вскинул брови старик.
– Бакараев.
– Что ты говоришь?! – подскочил Солтмурад.
– Неужели Ибрагим-Бек? – усомнился Гушмазуко.
– Да, – глянул гелдагиноевец на тезку. – Привет велел тебе передать. Просил нас быть осторожными… Вас тоже искали у Эскиевых, где меня поймали… А вчера, по словам Ибрагим-Бека, из Грозного приехал какой-то чиновник с офицером. Они рассказали, что в Ингушетии, возле Назрани, по дороге во Владикавказ, ограбили почту… Все уверены, что это сделали вы. Там теперь, говорят, рыщут по всем домам близлежащих сел. Солдат и казаков нагнали из Грозного и Владикавказа. Из-за этого, видимо, послезавтра Добровольский должен выехать в город. Хочет, наверно, быть участником твоей поимки или убийства.
– Послезавтра, говоришь? – задумываясь, спросил Зелимхан, по обыкновению проводя рукой по лицу. – Это хорошо…
Теперь-то мы поговорим с тобой по-мужски, князь Добровольский…
– Ну что ж, слава Богу, что ты вырвался, что на свободе, что мы снова вместе, – сказал Гушмазуко. – Вы здесь пока поговорите, а я пойду прилягу, что-то тело отяжелело… Как взойдет луна, разбудите. И так засиделись на этом месте. Надо перебираться, – нагнувшись, старик вошел в шалаш.
– Ну, расскажи, как тебя схватили? Как ты сбежал? Неужели он тебя так и отпустил?
– Так и отпустил… Сегодня утром, когда всех выводили на прогулку во двор, он заходит ко мне и говорит: «Ничего, Зелимхан, не падай духом… Все образуется, Бог даст… Чернов принял тебя за харачоевского Зелимхана и ожидал наград и повышения. А Добровольский накричал на него… Тебя кто-то предал… Наверное, кто-нибудь из ваших кровников. Свести с тобой счеты, как мужчины, не посмели и решили предать тебя и еще подзаработать на этом, будь проклят их отец!»
– Ну, ну, а дальше? – подался вперед Солтмурад.
– «Но ничего, – говорит, – я знаю, что ты друг Зелимхана… Пусть, – говорит, – меня повесят, но я тебе помогу вырваться отсюда… Через час, – говорит, – нужно повести лошадей на водопой. Я пошлю и тебя. Вас будут сопровождать два человека. Они люди надежные. Слушаются меня больше, чем самого Добровольского… Лошадей будете поить недалеко от леса. Я скажу, где именно… Ну, а там… сам знаешь… Стражники будут стрелять, но не в тебя, а в воздух… Зелимхану и остальным привет передавай», – говорит. Я так и поступил, как он велел.
– Стреляли? – спросил Солтмурад.
– В воздух, как и обещал Ибрагим-Бек.
– Клянусь душой отца, хоть парень он и молодой, но характер у него настоящего мужчины! – проговорил довольный Зелимхан.
– Да, но понимаешь, в чем дело… – сдвигая папаху набекрень, озорно улыбнулся гелдагиноевец. – Я слышал, что между ним и женой этого кабана Добровольского что-то есть… Как только она появляется, веденцы между собой говорят: «Вот наша сноха идет!» А вообще-то, женщина она видная. Я видел ее. Черные глаза и брови. Не красится, как другие. И вообще, по-моему, человек она хороший… Но и наш парень тоже ничего.
– Э-э, это нехорошо. Все-таки чужая жена… Это нехорошо, – провел Зелимхан рукой по лицу. – Неужели Ибрагим-Бек это не понимает?
– Да между ними, может, ничего и нет… Но людям-то рты не закроешь… Она, говорят, глаз с него не сводит, когда он появляется.
– Неужели она может променять князя, офицера на… – усмехнувшись, Зелимхан покачал головой.
– А чем он хуже этой свиньи Добровольского?! – не удержавшись, воскликнул Солтмурад. – Я видел его… Он же красив, как девушка…
Зелимхан осуждающе глянул на брата: неприлично молодым вмешиваться в разговор старших. Солтмурад осекся на
полуслове. Он глянул на гелдагиноевца. Тот, улыбнувшись, подмигнул: ничего, бывает…
– Если об этом узнает этот кабан, Ибрагим-Беку не сдобровать. Жалко парня… Нет, как бы там ни было, а Добровольского надо убрать…
– Ну, мы ведь об этом уже договорились… Даже за одно то, что он дал мне возможность сбежать, я готов укокошить не только эту свинью, но и прихватить с ним еще и эту суку Чернова, который за деньги хотел устроить мне побег. Ха-ха-ха!
– Ну ладно. Будем действовать, как договорились. Если они действительно любят друг друга, то тем более не грех убрать этого гяура… Сделаем доброе дело.
– Валлахи-биллахи, сделаем! Народ скажет нам спасибо, если нам это удастся! – воскликнул гелдагиновец, хлопнув,
Зелимхана по плечу.
«Сколько раз я его предупреждал! Сколько просил не мучить людей из-за меня. Ну что ж, князь, видно, настало и твое время… Долго ты пожил и немало нагрешил… Все границы перешел… Кто знает, сколько ты еще можешь натворить… А люди из-за таких зверств будут проклинать меня… Нет, хватит! Хватит», – думал Зелимхан, глядя в одну точку. Смех гелдагиноевца вывел его из раздумий.
– Видели бы вы, как он орал на Чернова, когда узнал, что поймали не тебя! Ха-ха-ха! Даже ногами затопал… И на меня кричал. Ну подожди, гяур, мы еще поговорим с тобой! Да, а где моя винтовка? – повернулся он к Солтмураду, который укладывал еду в хурджины.
– А там, в шалаше, с левой стороны, в бурку завернута, – кивнул тот. – Я ее еще раз прочистил и смазал, когда чистил свою берданку… Хорошая у тебя винтовка! Мне бы такую… тоже австрийскую, – вздохнул Солтмурад.
– Будет, скоро будет и у тебя винтовка, – подмигнул гелдагиноевец. – Тоже австрийская, но короче, легче и новее. Два дня не пройдет, как будет, если я не лягу трупом…
***Княгиня Мария Петровна каждое утро после завтрака в сопровождении служанки Анюши выходила на прогулку. И сегодня не изменила она своей привычке. В это время князь занимался делами. Дома княгине было скучно. Взяв томик Сенкевича, она отправилась в парк, под свое любимое дерево. Ветвистая крона этого гиганта укрывала от зноя, а легкий ветерок, дувший из-за речки, приятно освежал лицо. Дышалось в парке легко и свободно. «Воздух был чист и свеж, как поцелуй ребенка», – сами собой приходили на ум строчки из Лермонтова. Как верно, как правильно подмечено! Именно как поцелуй ребенка… Ребенка… которого, к великому сожалению княгини, у них не было.
Да, мужа она просто терпела. Терпела в силу необходимости и супружеского долга. Но полюбить его так и не смогла. Поговорка «Стерпится – слюбится» оказалась не про нее…
Отсюда, из парка, было видно, как слева, от белой крепостной стены, вниз к речке спускается бетонный туннель с овальным верхом. Глазами бойниц обозревает он подходы к крепости – справа и слева. Внизу, извиваясь, течет говорливая речушка со странным названием Хулхулау. За ней – высокий обрыв, а там – прекрасная зеленая поляна, усыпанная большими ромашками. За поляной начинаются леса, которые поднимаются вверх, на цепи гор, почти до самых макушек. Издали кажется, что горы одеты в какой-то изумительный темно-синий каракуль. За лесистыми горами виднеются пики других гор, покрытых вечными снегами. Какими-то светлыми, непорочными кажутся верхушки этих снежных великанов на фоне чистого синего неба… Посидишь здесь, глядя на эту первозданную красоту, и будто сливаешься с природой, чувствуя себя ее частицей. Душа очищается, словно после исповеди.
Мария Петровна глубоко вздохнула. Раскрыв книгу, нащупала пальцами закладку.
Сзади раздался топот копыт, и она невольно обернулась. Ехали двое. В одном она узнала Ибрагим-Бека. Второй был стражник. Мария Петровна не помнила имени второго. Но Ибрагим-Бек… Она почему-то всегда опускала глаза перед взглядом его серых лучистых глаз. Этот юноша невольно заставлял учащенно биться сердце… Почему? Она и сама не знала, почему. Правда, он был хорош собой. Она с первых дней заметила его среди серой толпы сослуживцев мужа. Он выделялся среди них. Высокий, стройный, всегда вежливый и обходительный. Манеры аристократические. Тонкие черты лица, красивые руки с длинными, тонкими пальцами. А взгляд! Ее влекло к нему. Хотелось посидеть рядом, поговорить, поделиться мыслями…
Впервые она увидела Ибрагим-Бека у его дяди, поручика, который пригласил их в гости по случаю приезда племянника. Тот со своим младшим братом обслуживал их за столом. Сидеть за столом со старшими, оказывается, у них не положено… Они с братом стояли весь вечер у дверей, лишь изредка выходя, чтобы выполнить то или иное поручение дяди-старика.
Еще тогда она заметила и серые манящие глаза его, и тонкий профиль лица, которое от улыбки становилось еще прекраснее.
На этом вечере князь пообещал устроить его к себе в канцелярию. И вот уже четвертый месяц она ежедневно, вольно или невольно, встречается с ним.
Раза два он заходил к ним домой с какими-то бумагами.
В первый раз, пока князь их просматривал, Ибрагим-Бек, заинтересовавшись домашней библиотекой, подошел к книжным шкафам.
– Вы любите читать? – спросила она, подойдя к нему сзади.
– О да! – быстро обернувшись, ответил он. Она заметила, что он слегка покраснел.
– Что вам больше нравится, если не секрет? – улыбнулась она.
– И наша, и зарубежная литература. А польских писателей… читали?
– Да, мадам… Адама Мицкевича, Генрика Сенкевича. Правда, не все, «Без догмата»…
– Вы читали «Без догмата»? А что еще? – спрашивала она, улыбаясь.
– «На поле брани», «Огнем и мечом», «Крестоносцы»…
– О-о, а говорите, мало читали Сенкевича!.. Для первого знакомства с историей Польши этого вполне достаточно. А стихи любите?..
Но не успел он ответить, как раздался голос князя:
– Ну что ж, вот так и отправляйте, – обернулся он, протягивая подписанные бумаги.
– Слушаюсь, господин подполковник! – взяв папку с бумагами, Ибрагим-Бек откланялся и ушел.
– Милый молодой человек! – невольно вырвалось у нее.
– Что-с? Ах, да. Исполнительный… Ничего не скажешь, – понял ее по-своему князь…
***Солтмурад, стоявший у поворота дороги, еще издали заметил коляску подполковника. Серые кони и такая коляска в Ведено были только у него. Тройка шла легкой рысью. До засады она должна была подойти минут через десять.
– Едет! – коротко дал знать своим Солтмурад.
– Ну что ж, встретим князя, как подобает мужчинам, – криво усмехнулся гелдагиноевец.
– Один едет или с конвоем? – спросил Гушмазуко, привычным движением руки дотрагиваясь до револьвера.
– Конвоя не видно. Но, по-моему, с ним кто-то… Трое их.
– Чернов или кто-нибудь из офицеров. Кому еще с ним ехать? – предположил гелдагиноевец.
– Значит, двое – ваши, а Добровольского оставьте мне. Я сам испробую княжью шкуру… Да и поговорить с ним бы надо, – Зелимхан подобрал полы черкески и заткнул за ремень. – Ты, Гуша, пока не вмешивайся. Если понадобится помощь, сам знаешь, что делать… – бросившись за ближайший к тракту валун, он утонул в траве, слился с землей. Даже в нескольких шагах трудно было его заметить. Неподалеку, за вторым камнем залегли гелдагиноевец и Солтмурад.
Гушмазуко быстро пошел через кустарник вниз, вдоль дороги. «Кто его знает, вдруг промахнутся… Надо помочь молодым… В крайнем случае пристрелю одну из лошадей, чтобы остановить фаэтон. Нельзя упускать случай… А то этот князь натворит немало бед», – рассуждал на ходу старик, скрываясь в густых зарослях орешника.
Зелимхан Гелдагиноевский, подпрыгнув, ухватился за нижнюю ветку лесной груши и, подтянувшись, посмотрел на дорогу. Tpoйка была шагах в тридцати от поворота. Он быстро оглядел дорогу слева. На ней, сколько охватывал глаз, не было никого. Гелдагиноевец мягко спрыгнул на землю.
– Твой – крайний слева. Я беру того, который в белой фуражке, в середине. Понял? – взглянув на Солтмурада, по привычке шепотом проговорил он.
– Хорошо, – коротко ответил Солтмурад, кивнув головой. Он положил на выступ валуна ствол своей берданки и, припав щекой к прикладу, взял на мушку поворот. Он почувствовал, как сердце начало колотиться сильней. «Что со мной?.. Неужели мне страшно? – мелькнуло в голове. Он невольно покосился на гелдагиноевца, будто тот мог услышать биение сердца в его груди. – Еще за труса примет!»
Не впервые сидел он в засаде и все же не мог привыкнуть к спокойствию в таком деле. Из засады он всегда выходил навстречу врагу-кровнику и предупреждал его, чтобы тот мог обнажить оружие. Стреляли в него, и он отвечал. Но это в пылу схватки. Сейчас же… Как на зверя… Он вновь взглянул на Гелдагиноевского Зелимхана, который деловито готовился к предстоящей встрече. Солтмурад был молод и горяч. Он еще не привык к жизни абрека-скитальца, который, спасая себя, вынужден убивать других, тем самым наживая все новых и новых врагов-кровников.
…На повороте тройка действительно замедлила ход. Зелимхан сразу узнал Добровольского. Он и сегодня был в черной бурке и белой папахе. Зелимхан взял на мушку голову князя…
«Добровольский сидит справа, со стороны обрыва. В центре – кто-то в белой фуражке и форменной куртке без погон. А кто тот слева? Он смотрит в сторону Добровольского. Видимо, что-то рассказывает. Князь согласно кивает. Кто же это? Как бы не задеть невинного. Но вот рассказчик повернулся, и Зелимхан узнал писаря Нечитаева, человека мягкого и общительного. В ауле его уважали за это. – А где же Чернов? Его в фаэтоне не было. Как предупредить тезку и Солтмурада, чтобы без надобности не трогали этих двоих?!. Слишком далеко, чтобы передать шепотом, а крикнешь – спугнешь Добровольского»…
В это время из-за валуна, где залегли гелдагиноевец с Солтмурадом, один за другим грохнули два выстрела. Эх, поспешили!
Зелимхан прицелился в голову князя. Его выстрел сбил папаху с головы Добровольского. Нечитаев свалился на дорогу, головой вниз. Второй спутник князя, слегка приподнявшись, откинулся на спинку сиденья.
Добровольский моментально пригнулся.
– Назад! Поворачивай, мать твою!.. – донесся до слуха абреков его голос. – Назад!..
Кучер, натянув вожжи, старался развернуть лошадей, но узкая дорога не позволяла это сделать. Лошади стали поперек дороги. Добровольский прыгнул из коляски вправо, прямо в обрыв. На лету он ухватился за какой-то куст и повис.
«Матка боска!.. Езус Мария!.. Спаси и помилуй!.. Матка боска! Неужели конец?! Что делать?! Что делать?! – стучало в голове… – Прыгнуть? Разобьюсь о скалы. Может, отпустят за выкуп? Может, отпустят под честное слово?! И… выкуп? Ведь отпустил же я когда-то за деньги капитана Хитрово. Неужели пристрелят?! Прист… нет! Надо прыгать. Или… деньги! Деньги все сделают! Дам, пообещаю еще!!! Все, все пообещаю! Пообещаю, а потом… Потом! Потом покажу ему кузькину мать…»
Бретер и забияка, князь не был трусом. Но так глупо погибнуть, да еще от руки какого-то дикаря, разбойника… Нет, он… Он сам должен расправиться с этим негодяем. Но как? Как вырваться отсюда?
Руки, схватившиеся за куст, от напряжения мелко дрожали. Ноги искали точку опоры и скользили по камням влажной крутизны…
Зелимхан из засады заметил, как в воздухе мелькнула черная бурка князя и понял, что промахнулся. «Все испортили Солтмурад и гелдагиноевец… поспешили, – пронеслось в голове. – А что делать, если этот гяур успеет скрыться? Где его искать? Но ведь там, куда он прыгнул, крутой обрыв. Все равно разобьется».
Зелимхан подбежал к обрыву н увидел потное, искаженное злобой лицо и неестественно вытаращенные глаза подполковника.
Взгляды их встретились. Подполковник понял, что пощады ждать нечего. Но до последнего мига человека не покидает какая-то смутная, неосознанная надежда…
– Ну, что ж ты, князь, убегаешь? – произнес Зелимхан, немного запыхавшийся от бега. – Ты, говорят, грозился при первой же встрече пристрелить меня, как собаку… Вот я… Давай, – абрек лег на край обрыва и протянул руку своему непримиримому врагу. – Держи… вылезай. Будем биться, как мужчины. Дай руку. Я прощаю тебе мою кровь, если тебе удастся меня убить. Вылезай, князь Добровольский!
В это время подполковнику удалось нащупать в скале выступ и зацепиться за него ногой. Теперь бы дотянуться до
револьвера… Крепче зажав левой рукой куст, стараясь, чтобы абрек не заметил его движения, он правой потянулся под буркой к кобуре. Поняв намерение подполковника, Зелимхан вскочил на ноги. Кривая усмешка скользнула по его лицу. Не спуская с него глаз, князь резким движением выбросил вверх руку с револьвером.
– На… получай, мерзавец!
Один за другим грохнули два выстрела. Княжеские пули просвистели у самого уха абрека. Зелимхан нажал на спусковой крючок карабина, почти не целясь. Цепляясь буркой за зеленые кусты орешника, срывая камни, князь покатился в черную пасть пропасти…
Зелимхан обернулся: испуганные кони, упершись дышлом в выступившую на повороте глыбу гранита, замерли, кося
глазами. Возле коляски лежал труп Нечитаева. Чуть дальше на зеленой лужайке лежал другой человек. Это был один из спутников Добровольского. Упираясь руками о землю, он силился приподняться. Черная куртка на нем была расстегнута. Рядом валялась белая форменная фуражка. Опытный глаз абрека сразу заметил на белой гимнастерке, с левой стороны под плечом, черное пятно, откуда вилась узкая кровавая струйка. «Кто же он?!» – подумал Зелимхан, подбегая к нему и по привычке перезаряжая винтовку.
Из засады к дороге бежали гелдагиноевец с Солтмурадом.
– Зелимхан… не стреляй больше… Я и так… умираю… – проговорил по-чеченски раненый, когда абрек подбежал к нему с винтовкой наперевес.
– Ты что, чеченец?! – удивился Зелимхан, приподнимая ствол карабина. «Опять нажил кровников!» – пронеслось в голове.
Это был почти мальчик. На вид ему было лет 15-16.
– Чей же ты будешь? – Зелимхан пришел в замешательство.
– Бака… раевых… – проговорил раненый, еле ворочая языком. – Воды… Дай… мне воды… – попросил он, глядя
потухающим взглядом на стоящего над ним понурившегося Зелимхана. – Все… внутри… горит… Воды!..
– О Аллах!.. Как я берег вас, Бакараевых! И как ты очутился здесь, с ним? – абрек бросился к текущему невдалеке роднику.
«Воды!.. Воды!.. Быстрей, быстрей!» – торопил он себя. Лишь подбежав к желобку родничка, понял, что ему не во что набрать воды. Зелимхан на миг растерялся: он не сможет выполнить последнюю просьбу умирающего!.. Но вдруг, нагнувшись, быстрым движением пальцев отстегнул внизу петли ноговицы и, сорвав с ноги чувяк, подставил его под холодную струю родника…
Когда он подбежал к раненому, тот, раскинув руки, тяжело дышал. Видимо, был в беспамятстве. Рот его был слегка приоткрыт.
– Слава богу, жив, – проговорил Зелимхан. Наклонившись, он осторожно приподнял голову раненого и со словами: «Бисмил-лахи рахмани рахим!» – влил ему в открытые губы тонкую струйку воды.
Застонав, тот пошевелил губами и приоткрыл глаза… Прохлада воды освежила его, привела в чувство.
«Какая вкусная, какая приятная, оказывается, бывает вода!» – пронеслось в затуманенном сознании умирающего.
– Спа… си… бо… – прошептал он. – Теперь поверни… меня… куда следует…
– Сейчас… сейчас. Потерпи немного. Но, поверь мне, я… Мы не знали, что с этим гяуром будешь ты. Свидетель Бог, что мы не намеренно это сделали. Если можешь, прости нас!..
– Знаю… знаю… Зелим… хан… – прошептал мальчик. – Пусть… Бог… простит… тебя… как и… я! – он попытался улыбнуться. – Я все… понимаю… – он застонал и закрыл глаза.
В это время гелдагиноевец и Солтмурад орудовали в коляске подполковника.
– Держи, вот тебе обещанная винтовка! Смотри, какая красавица! – гелдагиноевец высоко поднял австрийский карабин Добровольского и зацокал языком. – Другому не отдал бы, а тебе обещал… На, она твоя! Носи на здоровье!.. А это возьму себе на память о «дорогом» моему сердцу князе Добровольском, чтоб он горел в адском огне! – поднял он лежащую в глубине коляски белую папаху подполковника. – А вот какой-то чемодан! На, держи, потом посмотрим, что в нем… А что это твой брат так долго возится возле этого офицера?.. Что там случилось? – спросил он, спрыгивая с коляски на дорогу.
– Не знаю, – пожал плечами Солтмурад. – Вон и Гуша торопится… Пойдем узнаем, в чем дело.
Они и Гушмазуко почти одновременно подошли к Зелимхану.
– Ну, что? Как дела? Где этот гяур Добровольский? Покажите мне его труп, – заскрежетал зубами старый Гушмазуко.
– Дела плохи, Гуша, вот, смотри… Позор нас постиг, – кивнул Зелимхан на раненого. – Мальчика, ребенка убили мы…
– Да это же Алауддин! – вскрикнул Солтмурад, бросаясь к лежащему.
– Какой еще Алауддин? – наклонился старик, разглядывая лицо умирающего.
– Сын Сапая…
– Сапая? Какого Сапая?! Неужто Бакараевых? – меняясь в лице, переспросил Гушмазуко.
– Да, его…
– Это я его… Моя вина… От моего выстрела он умирает! Но откуда я знал, что с тем кабаном может быть этот мальчик… А-а-а, свинья, грязная свинья! Теперь я понимаю, зачем он взял с собой его: хотел им прикрыться от возможной встречи с нами. О, негодяй! Знал, что делает!О Аллах!.. За что мне этот позор? За что, о Аллах! – гелдагиноевец сжал кулаки…
– Давай пока повернем его лицом на юг, – сидя на корточках, глянул Зелимхан на отца.
Они вчетвером осторожно приподняли и повернули раненого на правый бок, лицом к югу. Раненый все еще находился в беспамятстве.
Солтмурад вырвал торчавшую из-за пазухи гелдагиноевца папаху подполковника и подложил ее под голову Алауддина. Зелимхан с одобрением взглянул на брата.
– Надо Ясин прочитать, – произнес Гушмазуко и полез рукой в нагрудный карман бешмета. Он достал небольшую книжицу и, перелистав несколько страниц, исписанных арабской вязью, нашел нужную ему страницу. Это был джуз – часть Корана. – Вы охраняйте дорогу, пока я не закончу читать Ясин, – глянул он на сыновей и гелдагиноевца.
Те понимающе кивнули, еще раз глянули на умирающего и отошли.
– О Аллах! За что мне такой позор? – опять начал сокрушаться гелдагиноевец.
– Случившемуся возврата нет. Теперь уже поздно… Свидетель Бог, что мы сделали это не намеренно, – вздохнул Зелимхан. – Мальчик это понял… По-моему, и родственники его должны понять, что у нас не было никакого злого умысла против них… Мы сегодня же, как только стемнеет, должны быть у них и объяснить, как и почему это получилось…
– Да ты что, ума лишился?! Сам хочешь влезть волку в пасть?! – удивленно воскликнул гелдагиноевец.
– А ты что, забыл обычаи наших отцов? Или считаешь родственников этого несчастного мальчика хуже или ниже себя? – невольно меняясь в лице, круто повернулся к нему харачоевец.
– Позор, да! Но мы-то не рабы, чтобы забыть обычаи наших предков! Или ты их, родственников этого ребенка, считаешь рабскими натурами?.. Пусть они мне голову снесут сегодня же, но я буду у них!.. Иногда я не понимаю тебя, – несколько меняя тон, продолжал Зелимхан. – Не понимаю, что у тебя на сердце. Вот тебе все равно, кого обидеть, кого ограбить, лишь бы нажиться. Неужели ради этого, ради наживы вышел ты на этот проклятый Богом и людьми путь? Не знаю… на твоем месте я бы спокойно пахал сейчас землю и занимался хозяйством. А ты…
– Да что ты говоришь?! – обиделся гелдагиноевец. – Просто вот это… случившееся… – он осекся, заметив, с какой быстротой его тезка, меняясь в лице, сорвал с плеча винтовку. Быстрее сердцем, нежели разумом, почуяв что-то недоброе, гелдагиноевец, а за ним и Солтмурад схватились за оружие.
– Погодите, не стреляйте! – скомандовал Зелимхан, направляясь в сторону тройки. Гелдагиноевец с Солтмурадом как по команде двинулись следом. А там, под фаэтоном, кто-то шевелился, – видимо, устав от долгого лежания в одном положении. «Неужели ранили еще и кучера? Но ведь было всего три выстрела… Может, с перепугу?.. Да, так оно и есть», – размышлял Зелимхан, приближаясь к коляске.
– Эй, ты, ну-ка вылезай! – крикнул харачоевец, закидывая винтовку за плечо. Он знал кучера Добровольского.
– Эй, Халид! Вылезай, тебе говорят!
– А ты… а вы со мной ничего не сделаете? – из-под фаэтона на них глянуло кривоносое лицо.
– Вот чудак! Ну сказали же тебе, что ничего не сделаем. Кому ты нужен? Богач ты, что ли, чтобы тебя обижать? Вылезай…
– Поклянитесь!
– Ну, клянемся Богом, не обидим! – засмеялись друзья.
– Ну, тогда другое дело.
Халид вылез из-под фаэтона, стряхнул со своего бешмета пыль и травинки, по очереди оглядел всех троих.
– Ну, теперь из-за вас работы я, конечно, лишусь… Пойдут допросы, вызовы. И на меня падет подозрение. Подумают, что это я вам сообщил, когда мы должны были ехать. Это и так ясно. Но почему вы, гяуры, вместе с этим кабаном, которого я возил, убили и этих двух несчастных?! Что они-то вам сделали? Ведь один, вот тот, совсем еще ребенок! А кому что сделал этот бедняга? – указал он на лежащего в неестественной позе писаря Нечитаева. – Он же был добр, как ребенок! Лучше бы вы этого кровопийцу (чтоб отец его со свиньями лежал!) сельского старшину нашего Вадуда убрали. И Бог, и люди спасибо бы вам сказали… А то кого убили!.. Эх, вы-ы! Бога вы не боитесь!
– Довольно, Халид… Мы и сами не знаем, что делать… Сами не рады. Откуда мы знали, что с вами едут этот мальчик и этот несчастный… Мы полагали, что один из них пристав Чернов… А это оказались совсем безобидные люди. Это позор для нас… Особенно смерть этого несчастного мальчика. Мы понимаем это. Но оттого, что каждый из нас наложит на себя руки, их-то уже не оживишь. Мальчик ранен смертельно… Ждать больше нельзя. Его родные должны узнать о случившемся. Ты должен сообщить отцу и родным этого ребенка. Распрягай одну из лошадей и скачи. Богом просим тебя, помоги нам хоть в этом деле. Расскажи, как все это получилось. Скачи, Халид, сообщи! И – вот тебе за труды. – Зелимхан протянул веденцу деньги.
– Да ты что?!. За кого ты меня принимаешь? Разве я не такой же чеченец, как и ты? Разве после такого дела… Положи обратно в карман. Не ради своего удовольствия служил я у этого гяура, а по необходимости. Семью кормить надо. Ладно, я поеду. Взгляну только на мальчика. Такой веселый и вежливый был парнишка!.. И бедного Нечитаева надо бы убрать с дороги: человек ведь.
– Это мы сделаем сами, а ты, ради Аллаха, не медли!
Глянув на мальчика и качая головой, Халид вернулся к дожидавшимся его абрекам. Они помогли ему развернуть тройку, распрягли одну из пристяжных лошадей.
– Ну что ж, придется сообщить родным горькую весть, – вздохнул Халид, подходя к лошади. Взяв за согнутую в колене ногу, Солтмурад, как младший помог ему взобраться на рослого коня.
– Дай Бог тебе счастливого пути! – сказал Зелимхан, коснувшись ноги веденца. – Скачи так быстро, как только можешь, а мы до прибытия родственников посторожим их где-нибудь в укромном месте.
– Да поможет вам Аллах! – произнес Халид, в последний раз глянув на мрачные лица абреков. – Н-но, волчья сыть! –
стегнул он коня и с места галопом поскакал назад в крепость…
– Давайте перенесем Нечитаева, – повернулся Зелимхан, указывая в сторону коляски, возле которой лежал мертвый писарь.
Все трое, подойдя к убитому, подняли и отнесли его под тень развесистой груши, росшей на пологом склоне, чуть поодаль от дороги.
– Пойди принеси из фаэтона ковер… накрыть его надо, – глянул Зелимхан на брата… – Бедняга, а ты-то почему оказался здесь в этот злосчастный день? – Зелимхан выпрямил руки и ноги скорчившегося Нечитаева. – Прости и ты нас… У нас и в мыслях не было обидеть тебя. Видно, так уж было тебе на роду написано, – вздохнул он.
Гелдагиноевец, помогавший ему, недовольно сопел, хоть и не решался вслух высказать свои мысли по поводу случившегося. «Ну зачем надо было самим сообщать об этом? – думал он. – Убрали бы еще и этого кривоносого Халида, и ни единая душа не узнала бы, что это наших рук дело… А то – самим себя выдавать! Теперь объясняй, оправдывайся. А ты уверен, что они поверят тебе? Поверят, что ты убил этого мальчишку непреднамеренно?..»
– Теперь надо эту повозку убрать с дороги, – прервал его мысли Зелимхан, – а то заняла всю дорогу, проезд загородила. Пойдемте скорей, а то кто-нибудь может подъехать, – сказал он, направляясь к коляске.
Быстро откатив ее от дороги, привязали к ней оставшихся двух лошадей.
– А теперь нужно следить за дорогой. Ты лезь на ту чинару и наблюдай за дорогой из города, а ты, Зелимхан, – повернулся он к гелдагиноевцу, – если тебе не трудно, вон оттуда, – показал за поворот дороги, – постереги, пожалуйста, дорогу из Ведено. Если кого заметите, свистните. А я пойду к Гуше, может, этому мальчику что-нибудь понадобится… Только быстрей, не мешкайте…
Гелдагиноевец и Солтмурад разошлись по указанным местам.
Раненый тяжело и прерывисто дышал. Изо рта выступила струйка крови. Не прерывая молитвы, Гушмазуко сорвал росший рядом небольшой лопух и вытер им кровь.
Подойдя к ним, Зелимхан наклонился над раненым. «Бедняга! – покачал он головой. – Тебе ли умирать?! Большой, непростительный грех мы совершили! Чем мы прогневали тебя, о Аллах?! Когда кончится все это? Придет ли день, когда нам не придется совершать подобное? Неужели это навсегда, до самой нашей смерти?!»
По чистому голубому небу куда-то вдаль плыли маленькие легкие облака. Все дышало миром и покоем. Несоответствие этого покоя и бури, клокотавшей в его груди, на миг спутало все его мысли. Какая-то мутная, серая пелена затмила сознание. Глубоко вздохнув, он тряхнул головой.
«Нет!.. Так долго продолжаться не может, не должно! Нельзя вслепую убивать. Мы же совершили настоящее зверство. Не разобравшись, кто и что… Это я во всем виноват! По-иному надо было избавиться от этого изверга. Я виноват! Я!» – сжав кулаки, он заскрежетал зубами. Этот скрежет услышал Гушмазуко, читавшим Ясин. Не прерывая молитвы, старик удивленно вскинул брови и посмотрел на побледневшего сына. Заметив его взгляд, Зелимхан, отвернувшись, отошел в сторону.
«Ну хорошо, убрали эту свинью, а вместо нее пришлют другую. Другого начальника-изверга. И он может оказаться хуже прежнего. Убрать и его? А потом пришлют нового. Так где же выход? Всех же не перебьешь… Нет, надо действовать иначе. Но как? Что делать? Как избавиться от всей грязи, от этого ярма, от и справедливости и зла?.. Как?!» – сев на небольшой валун, 3елимхан обхватил голову руками…
«Нана» №1. 2024
