Галина Аушева. Стихи

Небо в квадрате

Бетонные стены панели,
Столкнувшись с другими домами,
Квадраты небесной купели
Нарезали над головами.
Синеет воздушная влага
Над каменным жизни колодцем:
В сердцах пересохла отвага,
Палимая яростным солнцем.
И кто-то, привычку-плацебо
Однажды мечтой запивая,
Отважится броситься в небо
И вынырнет – воздух глотая.
Холодной пронзительной спицей –
От края до края простерта –
Земля в небесах отразится
Над линией горизонта.

Тихо

Тихо, тихо падал снег.
Звуки вязли. Окна плыли.
Шел случайный человек,
Поседев от белой пыли.

Из следов сплетая вязь –
Брел неспешно в снежной шали,
Время, хлопьями струясь,
Запорошило печали.

Цветом нежным бересклет
Распустился у дороги.
Фонарей янтарный свет
Теплым пледом лег под ноги.

Тихо-тихо падал снег.
Шел случайный человек.

    Ангел

Кто-то великий и оттого неизвестный,
Эфирный и тонкий, наверно – небесный,
Красками живописал один цвет: синий.
Смело брал кобальт, вливал лазурь,
Вкрапленья индиго подмешивал. Смешивал
Лазоревый с голубым и лиловым,
Старое-ветхое с хрупким и новым,
Прекрасное с диким, очаровательным.
И цвет купола околоземного
Если снизу смотреть – со стороны атмосферы,
И сверху, из космоса, где топосфера сливается с ноосферой,
И сферой жизни земной конечной,
Был цвета неизменного. Синего.
Грустный Ангел, усталые ступни избив о века,
Наползающие друг на друга пластами,
Брел по небу, брел издалека – из сегодня во вчера,
Из сегодня в завтрашнее вчера,
Из сегодня в никогда не отпускающее вчера, одиноко.
Запах свежего синего был неприметен,
Тоньше, чем после грозы озон, чем аромат новой газеты,
И, прислонившись к небесам, светлый Он,
В синем крылья купал, не боясь их запачкать краской.
Он исчез вдали, и лишь отпечаток крылатых дум,
Как белье на морозном ветру, на небесной дуге качался.

Шкура

Мудрая бабушка Маня
Жила с нами в добром соседстве,
Когда разбивались, играя,
От боли давала нам средство:

«Чего ты ревешь, дуреха?
К свадьбе не будет ссадин!
Ты смейся, когда тебе плохо,
Не надо показывать раны.

Жизнь, стрекоза, не только
Классики и скакалки!
Шкура должна быть толстой,
Не чувствовать прутья и палки».

Шкура должна быть толстой!

Стучитесь ко мне напрасно:
Буду я жить безмятежно,
Буду я жить безопасно.

Шкура должна быть.
Шкурой.

Шагреневой, туго-звериной.
Серой, с подпалиной сивой,
Прочной. И очень красивой.
Шкура должна…

А ты – шкуре
Вечно обязан жизнью,
Прочной земной юдолью,
Пиром на вечной тризне.

Мудрая бабушка Маня –
Ты знала про воды Стикса?
Про уязвимое место?
И про стрелу Париса?

Живу по законам века –
Тихо, спокойно и гладко.
Зверею. И от человека.
Одна лишь осталась пятка.

 Воздух сентябрьский

Воздух сентябрьский сладкий,
прохладный
Падает дождиком, красит листочки,
Красно-осиновым, желто-парадным
Пишет неровные пестрые строчки.
Пойма реки разольется туманом,
Скроет дома в пелене белоснежной,
И в палантины – зеленый с лимонным –
Осень березки укутает нежно.

На подоконнике...

На подоконнике – нитка
Белых жемчужных бус,
Старый пергаментный свиток,
Заученный мной наизусть.
Последней подавится нотой
Шкатулка карельских берез,
В строчке, больной и корявой,
Горбится старый вопрос:
Кто ты в чернеющей ночи?
Что ты средь белого дня?
Чувствую, странные очи
Смотрят извне на меня:
Ночь надевает нитку
Желтых фонарных бус,
В небе рисует калитку,
Стих мой твердя наизусть.

Зимнее утро

Мы отрекаемся от жизни,
Окованные цепью сна,
В плену уныния бессрочном
Томимся вяло до утра.
Чернеет небо обреченно
Надменным отблеском чернил.
Писатель мира был задумчив,
Чернильницу вновь уронил,
Запачкал сажей купол неба,
Замазал зыбкое вчера…
В плену уныния бессрочном
Томимся вяло до утра.

Наутро
Свет
Ванильный
Робкий
Растаял в дымке голубой.
В чепцах с оборками березки
Смеясь, качали головой.
Лиловый снег под сапогами
Запел о новом синем дне.
Мороженого желтый шарик
Светил искрящейся земле.

Не невеста

От пустого подвала окна
Отделяет парчи занавеска.
И как будто там нет ничего:
Ни машин. Ни домов. Ни бурлеска

Человеческой глупой возни
Кем-то названной «жизненный опыт».
Под шипение сварливой зимы
Тянет щупальца тонкие холод…

Там темно. До печали темно,
До бездонного черного горя.
Там тоскливо. Там нет ничего.
Только сон. Только вечное море,

Что шумит пятый день в голове
Под удары сердечного бубна,
Все известно, и жизнь – не внове,
Одичало-смиренно-безумна.

Я Малевича черный квадрат
Занавешу парчи занавеской.
Спрячусь в мягкий потертый халат.
Не сестра. Не жена. Не невеста.

Лет колея

Лет колея
Под колесом –
Телеги. А может, сансары.
Кто, коль не я –
В мире пустом
Сможет услышать фанфары?
В звоне стекла
Битых надежд –
Чистый напев колокольный? –
Если – дотла,
Меж сомкнутых вежд
Сон догорит беспокойный…
Снится петля –
Лет колея,
Скрипка старинной дороги.
Кружит земля.
Носит меня
В мантии красной тревоги.

Про март

По крышам бродит юный март,
От ветра пьян, сбивает звезды.
С котом поет слегка не в такт,
Но артистично и серьезно.

Заводит карусель-капель,
По водостоку вниз грохочет,
Ныряет в синюю купель
Зеркальной лужи. И хохочет!

Срывает шапки на ходу
У модных ветреных подростков,
Играет с солнцем в чехарду
На зебрах пестрых перекрестков.

Отламывает наст снегов,
Как серую горбушку хлеба.
Поэту шепчет песни снов,
С ним прикорнув у края неба.

Утешение

Желтый парк в танце мягкого золота,
В шелестенье конфетной фольги
Всколыхнет, что прожито, что дорого,
Успокоит волненья твои.

Под ногами шуршащие, нежные
Золотые монетки берез.
Утешайтесь красою, мятежные,
Не стесняясь нахлынувших слез.

Про Розу и Маленького Принца

Сказка про Розу
Не может быть прозой.
Про мимозу
В морозы –
Конечно,

Про занозу –
Уж неизбежно!

Но про Розу с планеты
Маленького Принца,
Про Любовь всей жизни,
что может только присниться,

Про гордость и жалость,
Про боль и усталость –

Только длинные строки плавные,
Сказки вечной напевы печальные!

Она прилетела. Наверно, хотела?
А вдруг это Ветер,
подувший несмело,
Ее подхватил к неизведанным далям,
На крыльях понес,
отряхнув пыль сандалий,

Болтал о вещах,
совершенно неважных.
Она в своем страхе была так отважна,
Что, выпустив разом
сто тысяч колючек,
Вонзила нечаянно. Долго, тягуче

Звучала прощальная песня Эфира.
Упала на землю, нежнее зефира.

Корнями вцепившись,
почувствовав силу,
Рывком поднялась,
гибко выпрямив спину,
Она грациозно склонила головку,
Приняв неизбежное как… остановку.

Он утром полол, как всегда, баобабы,
Планеты своей созерцая масштабы,
Вдруг тонкий и трепетный
звон ароматный
Услышан им был.
За красу благодарный

Он тянется к ней,
от восторга немея, –
На пальце кровавая дань пламенеет.
– За что?! –
вопрошают глаза голубые.
– Мой друг, нынче люди,
ты знаешь, какие…
– Но ты так прекрасна,
не бойся меня!
Тебе не смогу причинить я вреда!

Она так искала любви неустанно,
Что Принцу поверила.
Глупо и странно.
Но в сердце красивом
вдруг стало теплее.
И Роза, от чувства заметно хмелея,

Колючки усилием воли сокрыла,
Их спрятав в себе. Боль ее окатила,
Внутри разрывая, кололо сознанье.
– Я выдержу все!
Принц услышал признанье.

Застыл. Пододвинулся.
Нежные пальцы
Погладили стебель,
слегка прикасаясь.
Склонившись над ней,
он вдыхал воздух сладкий,
Шептал ей слова.
Миг закончился краткий –

Шипы, обращенные в сердце бутона,
Изранили душу ее. Утомленно,
Поникнув головкой,
склонясь до земли,
Она, умирая, шептала: «Прости…».

Его красный шарф
развевался в пустыне…
Ты знаешь его. Он в тебе и поныне.

Свет детства

Вдвоем вплывают, сидя за столом,
В ночную тишь,
склонившись над огарком:
А он коптит…
Спине от печки – жарко,
И сонно дышит деревенский дом –
Дыханье смешано с тенями на стене:
Одна девчонка,
с профилем тревожным,
Кусочек парафина в дар свече
Приносит. Пламя лижет осторожно
Горячий парафиновый кусок,
Переплавляя твердость
в нежность света…
Сестра другая, вечно в каплях лета,
У шторки отодвинув уголок,
Гадает: сколько будет снег идти?
Неделю? Вечность?
Не откроешь двери!
А, может, замело уже пути?
И – на веранду! Надо же проверить…
Снег перестал. В поселке дали свет.
Фитиль дотлел искрою звездных далей.
Две девочки-сестры – Алена с Галей –
Остались в детстве. Мы с тобою – нет.

Ад для Поэта

Мои слова упали медным звоном,
Осыпались шуршащею листвой,
Растаяли печальным тихим стоном,
Они ушли, их больше нет со мной.
Мои слова былой лишились силы:
Несказанные ломятся в виски,
И тяжесть ватная. Поддену их на вилы,
Извилин серых затяну тиски.
Они погибнут, не увидев света,
Не обогрев тебя своим теплом.
Вступаю в ад кромешный для поэта:
Безмолвный дом под вывеской «потом».

Вайнах. 1. 2024